— И что ты чувствуешь? — спросила я.
Он усмехнулся без радости.
— Что сам себе это сделал. И что, как ни странно, мне не страшно так, как должно было бы.
— Потому что рядом возник ребёнок?
— Потому что рядом возник смысл, ради которого не стыдно потерять лишнее.
Я сжала губы.
Опять. Опять эти слова, от которых хочется одновременно ударить его и прижаться лбом к стене, чтобы не поддаться.
— Не надо делать из нас оправдание своего краха, — сказала я.
— Я не делаю.
— Тогда не говори так, будто героически жертвуешь всем ради меня. Ты теряешь это не только из-за нас. Ты теряешь это ещё и потому, что слишком долго жил не своей жизнью.
Он кивнул.
— Да.
— И потому что однажды уже струсил.
— Да.
— И потому что позволил этим людям войти так глубоко, что теперь они перекрывают тебе кислород одним звонком.
— Да.
Я смотрела на него и вдруг с удивлением поняла, что больше не чувствую злорадства. Раньше, в первые недели после развода, я, наверное, мечтала бы увидеть его именно таким — осыпавшимся, наказанным, лишённым блеска, столкнувшимся с последствиями собственного выбора. А сейчас не радовалась. Потому что наказание уже не лечило меня.
— Я сегодня узнала про Нику, — сказала я.
Он замер.
— Что именно?
— Что она была беременна. Пока я ещё была твоей женой.
Вот теперь ударила я.
У него будто исчез воздух из лёгких.
— Кто тебе сказал?
— Не важно. Это правда?
Молчание.
Долгое.
Страшное.
Потом он очень тихо ответил:
— Да.
Я закрыла глаза.
Хотя уже знала. Уже почти смирилась с этой новостью за тот час после маминого ухода. Но услышать подтверждение от него самого — это другое. Это как если бы тебя снова предали, уже в ретроспективе. Снова. Ещё глубже.
— Господи, — прошептала я. — Как ты вообще потом смотрел мне в лицо?
Он провёл рукой по волосам.
— Плохо.
— Это не ответ.
— Потому что был слабаком! — резко сорвался он. — Потому что врал себе, тебе, всем. Потому что думал, что смогу вытащить всё без крови. Потому что каждый следующий день откладывал правду на завтра, а завтра оказывалось ещё хуже. Ты хочешь, чтобы я красиво объяснил ту степень мерзости, до которой дошёл? Не смогу. Никакой красивой версии нет.
— А ребёнок?
Он побледнел.
— Не знаю, зачем она тебе это сказала, но да, был ранний срок. Потом всё закончилось.
— И ты всё равно остался рядом с ней.
— Потому что после этого всё вообще стало похоже на болото. Там уже были её истерики, давление отца, чувство вины, мой страх, твоя боль, с которой я не знал как подступиться. Я не оправдываюсь, Вера. Я просто...
— Ты просто каждый раз выбирал путь, где можно не резать сразу, а гнить постепенно, — закончила я за него.