Это было красиво.
По-взрослому красиво.
Не «бедная Вера». Не «беременную женщину травят». А система. Схема. Деньги. Манипуляция рынком. Сразу другой уровень разговора. Совсем другой.
Телефон разрывался.
Сначала звонил незнакомый журналист. Потом бывшая клиентка, которая видела статью и хотела поддержать. Потом дизайнер из моего круга, осторожно уточнявшая, всё ли со мной в порядке и правда ли, что «большие люди полезли не туда». Потом снова неизвестные номера.
Я не отвечала никому, кроме Артёма.
— Пошло, — сказал он коротко. — И неплохо пошло. У Астафьева началась суета.
— А Ника?
— Пока тишина.
— Это пугает.
— Меня тоже. Значит, удар готовят крупнее.
Вечером ко мне приехал Максим. На этот раз без споров и драм. Просто вошёл, снял пальто и протянул бумажный пакет.
— Что это?
— Творог, бананы, крекеры и какая-то специальная вода, которую советовал врач. Не смотри так, я уже понял, что героизм тебе не нравится. Поэтому это просто набор продуктов, которые, возможно, в тебе задержатся.
Я вздохнула.
— Ты невыносим.
— Знаю. Но полезен.
Вот именно эта его новая ироничная покорность иногда действовала на меня хуже прежней самоуверенности.
Он прошёл на кухню, остановился у стола, где лежали распечатки статьи.
— Уже вышло?
— Да.
— Хорошо.
— Тебе не страшно?
Он посмотрел на меня.
— Страшно. Но не из-за них. Из-за тебя.
— Опять?
— Всегда.
Я отвела взгляд.
— Я не просила превращать меня в центр своего морального перерождения.
— А я и не превращаю. Просто впервые говорю правду без расчёта.
— И думаешь, это тебя оправдывает?
— Нет. Думаю, это хотя бы перестаёт унижать тебя новыми слоями лжи.
Я молчала.
Как же он умел бить не словами даже, а тем местом, где во мне всё ещё жил голод по честному мужчине. Пусть поздно. Пусть неправильно. Пусть после предательства. Но этот голод не исчезает так быстро.
Максим налил мне воды, подвинул стакан.
— Пей.
— Ты слишком легко ведёшь себя здесь.
— Потому что если буду вести себя, как чувствую, ты выгонишь.
Я подняла глаза.
— А как ты чувствуешь?
Он усмехнулся без радости.
— Как человек, который каждый раз, переступая этот порог, понимает, что это мог быть его дом. Его женщина. Его ребёнок. И всякий раз приходится довольствоваться тем, что хотя бы стою здесь не чужим.
В груди болезненно кольнуло.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что мне хочется верить, а верить тебе нельзя.
И вот тут между нами повисла такая тишина, от которой уже начинало звенеть в висках. Он смотрел на меня долго, слишком долго, и я знала, что надо отвернуться, встать, переключиться, уйти на кухню, открыть окно, сделать хоть что-то. Но не двигалась.