С тех пор прошло восемь месяцев. Восемь месяцев, в течение которых я пытался жить своей новой жизнью и с каждым днём всё отчётливее понимал, что не живу, а отбываю срок. Я смотрел на Нику и видел не женщину, а собственную сделку. Приезжал в квартиру и чувствовал не дом, а красивую клетку. Работал, подписывал, встречался, улыбался, а внутри будто сыпался песок. Потом сорвался и поехал к Вере. И та ночь, которую я с тех пор прокручивал в голове, как приговор, теперь возвращалась ко мне ребёнком.

— Максим? — жёстко окликнула Ника. — Ты меня слышишь?

— Да.

— Тогда слушай внимательно. Если ты сейчас решишь строить из себя героя, всё полетит к чёрту. Свадьба, контракты, проекты, всё. Мой отец не простит публичного позора.

— А Вера должна простить?

— Не переводи разговор. Я не собираюсь обсуждать мораль. Я говорю о последствиях.

— Последствия уже внутри неё, Ника.

На том конце повисло тяжёлое молчание.

— Ты любишь её, — произнесла она наконец.

Это был не вопрос. Констатация. Поздняя, злая, бесполезная.

Я посмотрел в стекло на своё отражение. Осунувшееся лицо, тени под глазами, идеально сидящий пиджак на человеке, который давно перестал себя уважать.

— Да, — сказал я. — Люблю.

И сам удивился, как спокойно это прозвучало. Без пафоса. Без надрыва. Как диагноз, поставленный слишком поздно.

Ника тихо выдохнула.

— Ну что ж. Тогда, видимо, пора ломать всё окончательно.

— Уже сломано.

— Не до конца, — её голос стал хищным. — Но если ты сейчас поедешь к ней, я добью остатки.

— Мне всё равно.

— Нет. Тебе не всё равно, пока ты помнишь, сколько должен моему отцу.

Удар. Снова точный.

Я резко оттолкнулся от стекла.

— Передай своему отцу, что мы поговорим лично.

— Я передам ему куда больше.

Я сбросил вызов.

Несколько секунд стоял неподвижно. Потом вернулся в переговорную, взял ключи со стола, даже не слушая, что говорит кто-то из коллег, и вышел из офиса.

До дома Веры я доехал за двадцать три минуты, нарушив всё, что можно было нарушить. Меня трясло. От страха. От злости. От внезапного, больного счастья. Оттого, что у меня может быть ребёнок от женщины, которую я однажды не удержал не потому, что не любил, а потому что оказался малодушной сволочью.

Вера не открыла сразу.

Я звонил трижды.

На четвёртый раз дверь всё-таки распахнулась.

Она стояла на пороге в домашнем свитере, без косметики, с убранными волосами и лицом, на котором не было ни единой лишней эмоции. Только смертельная усталость и холод.

— Зачем ты приехал?

Я смотрел на неё и понимал, что заготовленные слова бессмысленны. Передо мной была не та Вера, которую я когда-то целовал на кухне, затаскивал в спальню, ловил по утрам в полотенце и считал своей. Передо мной была женщина, прошедшая через меня, как через пожар.