— Это правда? — спросил я. — Ты беременна?
Ни один мускул на её лице не дрогнул.
— Кто тебе сказал?
— Ника.
— Какое совпадение, — тихо усмехнулась Вера. — Она и мне сегодня сказала о многом.
Я провёл ладонью по лицу.
— Почему ты не сказала мне сама?
— А должна?
— Вера, это мой ребёнок.
И вот тогда её взгляд вспыхнул.
— Поздно вспомнил слово «мой».
Я шагнул ближе. Она тут же положила ладонь на дверь, не давая мне войти.
— Нам нужно поговорить.
— Нет, Максим. Говорить надо было раньше. До твоей невесты. До вашего семейного театра. До моего развода. До той секунды, когда ты решил, что удобная жизнь стоит дороже меня.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь.
— Знаю, что виноват. Знаю, что был трусом. Знаю, что не имею права стоять здесь и что-то требовать. Но если ты правда беременна, я не уйду.
— Ещё как уйдёшь.
— Нет.
— Это не вопрос.
— И не твой одиночный приговор тоже.
Она вскинула подбородок.
— Ты серьёзно приехал качать права? После всего? После того, как оставил меня собирать свою жизнь по кускам? После того, как позволил своей невесте шантажировать меня бумагами? После того, как два года жил на две стороны, а потом сделал вид, что просто «запутался»?
Каждое слово било точно в грудь. Заслуженно. Мало. Слишком мало за то, что я с ней сделал.
— Я приехал не за правами, — сказал я тише. — Я приехал, потому что если там мой ребёнок, я не позволю тебе пройти через это одной.
Её смех прозвучал хлёстко и зло.
— Не позволишь? Ты сейчас это серьёзно? Самое страшное «одной» я уже прошла, Максим. И именно из-за тебя. Так что не надо изображать внезапно проснувшуюся ответственность.
— Я не изображаю.
— Тогда иди и для начала разберись со своей свадьбой.
— Её не будет.
Она замерла. Всего на секунду. Но я увидел.
— Не говори того, чего не сможешь сделать.
— Смогу.
— Нет. Не сможешь. Потому что ты всегда выбираешь то, что выгоднее, безопаснее, удобнее. Так устроен ты. Так устроена твоя мужская храбрость — красиво каяться, когда всё уже сломано.
Я сжал кулаки. Не от злости на неё. На себя.
— Вера...
— Не надо. И вот ещё что. Ребёнок — не повод думать, что я снова открыла тебе дверь в свою жизнь. Ты опоздал. Сильно. Непоправимо. И даже если я рожу, это не будет означать, что я прощу тебя, верну тебя или позволю тебе играть в семью по воскресеньям.
— Я не прошу прощения сейчас.
— А что ты просишь?
Я посмотрел на неё долго. На бледное лицо. На напряжённые плечи. На руку, которой она держала дверь, словно та была щитом.
— Шанс не быть для собственного ребёнка тем же, чем я уже стал для тебя.
Вера молчала.
Тишина между нами густела, как перед грозой.