— Повтори, — сказал я, когда за мной закрылась дверь.

— Ты прекрасно слышал.

— Ника, не играй со мной.

— Боюсь, это не игра. Вера беременна. От тебя. Судя по сроку, после вашей… как это назвать?.. минуты слабости.

Я привалился лбом к холодному стеклу в коридоре. Внизу подо мной расплывался город — фары, крыши, офисные окна, поток людей, у каждого из которых наверняка были свои проблемы, но вряд ли хоть кто-то прямо сейчас услышал, что у него будет ребёнок от женщины, которую он предал и до сих пор не смог вытравить из собственной крови.

Ребёнок.

От Веры.

Мой.

На несколько секунд я просто перестал соображать. Не в плохом смысле. Наоборот. Слишком много мыслей хлынуло сразу: её лицо, когда я уходил от неё после той ночи; её руки; её взгляд, ледяной и уставший; то, как она дрожала, хотя пыталась этого не показать; то, как потом захлопнула дверь у меня перед носом. И одновременно — дикая, почти животная вспышка где-то глубоко внутри. Моё. Вера носит моего ребёнка.

Следом пришёл стыд.

Такой силы, что меня почти согнуло.

— Она сама тебе сказала? — хрипло спросил я.

— Не важно.

— Для меня важно всё, что касается Веры.

— Как трогательно. Особенно с учётом того, что ты женишься на мне.

Я закрыл глаза. Только не сейчас. Только не это её сухое, колючее самолюбие, в котором давно уже не было любви, а только желание не проиграть.

— Где она?

— А вот это уже забавно. То есть ты даже не спросишь, как я узнала? Не объяснишься? Не будешь отрицать?

— Где. Она.

Ника помолчала.

— Была в «Монблане» пять минут назад. Но, думаю, уже ушла. И да, если ты сейчас сорвёшься к ней, можешь считать, что объявил войну не только мне, но и моему отцу.

— Плевать.

— Нет, Максим. Тебе не плевать. Если бы было плевать, ты бы не сидел два года на его проектах.

Я стиснул зубы так, что заболела челюсть.

Это была правда. Отвратительная, унизительная, цепкая правда. Когда-то мне казалось, что я просто делаю карьерный шаг, вхожу в большую систему, укрепляю позиции, строю будущее. Глеб Астафьев не давал ничего бесплатно. Он делал ставку. На меня, на мой ум, на мою хватку, на способность быть удобным. В какой-то момент удобство незаметно превратилось в зависимость. Сначала совместные сделки. Потом долгосрочные обязательства. Потом новые проекты, завязанные на его деньги, его связи, его разрешения. А потом рядом оказалась Ника — красивая, безупречная, воспитанная так, чтобы всегда брать лучшее и не терять лица. Всё было почти естественно. Почти логично. Почти правильно.

Почти.

Пока я не потерял Веру.

Нельзя сказать, что я не понимал, кого предаю. Понимал. Каждой клеткой понимал. Но мужская трусость редко выглядит как открытая подлость. Чаще — как бесконечное «потом разберусь», «сейчас не время», «нужно переждать», «я всё объясню позже». Я тянул, врал, путался, молчал, позволял ситуации гнить, пока она не взорвалась. И когда Вера узнала всё, у меня уже не было ни слов, ни оправданий, которые не звучали бы мерзко.