снисхождении. С тех пор я использовал Ульцискора, чтобы передать часть
того, что узнал в Соливагусе, но идиотская Катенская политика закрыла
мне доступ к ней в тюрьме. Ульцискор понимает. Говорит, что Ланистия
понимает. Это не делает произошедшее менее похожим на предательство.
— Мой отец поместил меня в Саппер, когда мне было пятнадцать.
Мы продолжали идти — молча, пока я переваривал это тихое признание.
Когда я взглянул на неё, она смотрела прямо вперёд. Изучая сгущавшуюся
темноту на нашем пути.
—Почему? — Я позволил ужасу наполнить это слово.
— Деньги. — Она наконец взглянула на меня. Долгое мгновение изучала
моё лицо и, по всей видимости, найдя то, что ей было нужно, продолжила.
— Их немало, если знаешь, где продать Волю. Соблазнительно для рыцаря,
чья семья не имеет имени. Чьи провинции не приносят достаточно налогов и
чьи вложения рушатся. — Лицо её было маской в слабом мерцающем
полумраке, пока мы шли.
Мне было худо. Я знал, что подобный чёрный рынок существует —
восемнадцать месяцев в Летенсе было более чем достаточно, чтобы
наслушаться слухов, — но я связывал его лишь с усыновлениями, с
мужчинами и женщинами, стремящимися быстро нажиться, продавая Волю
ребёнка, которого они никогда по-настоящему не знали.
— Как долго? — прошептал я, когда мы вышли на новую улицу: фонари
ярко горели, небольшая толпа хлопала какому-то зрелищу. Их взгляды при
этом метались из стороны в сторону. Будто даже аплодисменты могли
каким-то образом навлечь гнев.
— Три года.
Мне было нечего сказать. Это было чудовищно. Я хотел сказать ей, что
сожалею. Ядействительно сожалел. — Это… зло.
— Зло? — Релуция горько усмехнулась. — Он оказался в безвыходном
положении. Обречь всю свою семью стать Октавами или пожертвовать одной
из них ради надежды. Его зло было не в том, что он взял три года моей
жизни, Вис. Оно было в том, что он был частью системы, которая могла
этого требовать.
Мы уже приближались к Катенскому Форуму, празднично освещённому
разноцветными фонарями, подчёркивавшими фризы, статуи и безупречно
вытесанный Волей камень повсюду. Резкий контраст с мрачным настроением.
Плетуна требует общественных, а не частных торжеств, иначе, я
подозреваю, улицы этой ночью были бы пусты.
Я молчал минуту. — У меня есть друг, который тоже побывал в Саппере.
На год. Ему всё равно удаётся оставаться хорошим человеком.
— Мы все притворяемся, Вис. Ты. Я. Он. Вот что делают выжившие. — Она
произнесла это просто. Не пытаясь убедить меня. Просто будучи уверенной
в истине этих слов. — Я не ищу сочувствия. Я просто хочу, чтобы ты
понял: ты не единственный, у кого что-то отняли. Я увидела это в той