произошло. — Номарх видел твои Витаэрии. Он следил за рекой. Но я знала,
что ты додумаешься вот до этого. И сама в последнюю неделю часто бывала
здесь, — добавляет она с горькой усмешкой, останавливаясь. Осторожно, в
пятидесяти футах. Не хочет спугнуть.
— Ахмосе мёртв.
— Знаю. Слышала. — В этом признании — что-то похожее на сожаление. —
Он сам принял решение.
— За него его приняли.
Она кивает. Меланхоличное движение. — Все мы однажды просыпаемся в
последний раз, Сиамун.
Тишина — мы поминаем Ахмосе. Потом Нетикрет выдыхает. — Кия — моя
дочь.
Лишь шум воды в течение нескольких секунд. Я, пожалуй, подозревал
это. Это было единственным, что имело смысл. — Ты не можешь спасти её,
Нетикрет. — Не самый сочувственный ответ, но она должна это услышать. —
Как давно?
— Двадцать лет.
Вэк . — Ты должна понять, что то, чего ты хочешь,
невозможно.
Она снова кивает. Так медленно, словно это физически причиняет ей
боль. — Знаешь, Сиамун. Я думала, что ты послан мне с какой-то целью.
Последний дар, чтобы я наконец могла завершить своё дело и вернуть её. Я
была такуверена . — Она тихо смеётся. Горько и с сожалением. —
Но теперь я понимаю: задача была твоей, а я — даром. Поэтому останься.
Останься, и клянусь тебе, я помогу — потому что мне нужно знатьзачем .
Она делает ещё один шаг вперёд. Ещё один. Может, она говорит правду.
Но, возможно, она просто намерена защитить свою новообретённую
анонимность — убедиться, что я по-прежнему могу являться к Номарху
каждый месяц. — Не подходи ближе, Нетикрет. — Я стою в воде. По колено.
Яды раздирают плоть.
— Хорошо. — Она останавливается.
Я закрываю глаза. Даже после всего этого, ямогу воспользоваться её помощью — если она искренна. Захожу глубже. — Жди
меня здесь, когда я вернусь.
— Откуда я узнаю, когда это будет?
Я мрачно улыбаюсь, стискивая зубы сквозь жгучую боль, что полосует
каждый дюйм кожи от живота вниз. — Ты чертовски узнаешь.
Разворачиваюсь. Хватаюсь руками за верхний край отверстия — и прежде
чем она успевает ответить, прежде чем я успеваю передумать, бросаюсь в
грохочущую, обжигающую тьму.
Моя кожа горит. Кажется, она слезает слой за слоем, и из-за мутной
грязи, в которой я несусь, я не могу проверить, что это не так. Моё тело
ударяется о стенку трубы, и я непроизвольно глотаю мерзкую жидкость —
внутренности вспыхивают новым огнём. Как можно дольше я держу глаза
закрытыми, но в конце концов понимаю, что нужно посмотреть — есть ли
шанс остановиться, найти воздух. Кислотная агония ползёт по глазным
яблокам. Я едва различаю достаточно, чтобы понять: узкий, вымытый водой
тоннель, по которому я скольжу, не даст мне спасительного кармана