воздуха.
Но пути назад из этого кошмара нет. Не вернуться. Я крепко прижимаю
руки к бокам, сводю ноги вместе. Превращаю своё тело в стрелу и отдаюсь
на волю мерзкого, обжигающего потока.
Я скользю слишком долго. Теряю сознание, на грани обморока. Это была
ошибка. Я беспомощен. Меня охватывает паника: раны на руке открылись, и
я потерял вживлённые в неё Витаэрии. Именно так это и ощущается. Всё
сильнее и сильнее.
Я умираю.
Потом — воздух.
Я барахтался, скользил и слепо цеплялся, пытаясь остановиться, пока
меня рвало и кашель сотрясал тело — ядовитая жидкость извергалась из
лёгких. Зрение было размытым, мутным и неясным, но я различал свет. Я
бросился к нему. Там был выступ. Мои ногти скребли по его гладкой
поверхности, пока вода продолжала тащить меня слишком быстро. Достаточно
кислой слизи стёрлось с моих рук, и мне удалось нащупать опору — узкая
труба, кажется, — ровно столько, чтобы вытащить себя наружу, откатившись
от потока в приступах плача и кашля.
Я яростно тёр глаза — это было больно, но не больнее, чем оставить их
в покое. Рука задела что-то мокрое, мягкое и тёплое; я отдёрнулся, но
ещё не мог разглядеть что. Оно никак не отреагировало на моё
прикосновение. Дышать стало чуть легче. Голова прояснилась. Боль всё ещё
была, но теперь она ушла на задний план, уже не такая острая, как
постепенно отступающая паника.
Зрение медленно возвращалось. Я сжал руку, нащупал бугорки Витаэрии —
они были на месте. Кожа под жжением оставалась целой. Без единого
повреждения.
Наконец, после того что казалось минутами, пока я моргал, смывая
оставшуюся грязь с глаз, я снова мог видеть. Я стоял на коленях у края
узкого канала, вырубленного в каменном полу.
Я поднял глаза, встал и медленно повернулся — дыхание снова
перехватило.
Я находился в комнате, настолько большой, что не видел её конца ни в
одном направлении, кроме стены с отверстиями, откуда вытекала вода. Мой
канал был не единственным; поток за потоком тёк в своих
полуцилиндрических желобах, каждый второй окрашен в болезненно-зелёный
цвет. Промежуточные светились мягким белым светом и несли лишь тонкие
струйки воды. Вместе они давали тусклейший свет, едва достигавший низко
нависшего потолка, неприятно близкого — от силы полфута над головой.
И ровно достаточно, чтобы обрисовать силуэты поверженных, дёргающихся
тел.
Их были сотни. Или больше. Расположены между каналами на слегка
приподнятых плитах, отдалённо напоминавших те, что в Номархе, только
здесь без светящихся краёв. Мужчины и женщины, сотрясаемые постоянными
конвульсиями и дрожью. Лишь незначительными. Своего рода дрожащее