Надзирательница замерла на месте.
Я отпустил её руку, болезненно поморщившись — вода, ещё оставшаяся на
моей ладони, оставила на её коже красный, мокнущий отпечаток. — Теперь
отвечай на мои вопросы — полно и правдиво. Что это за место? — Голос
дрожал.
— Комната очистки.
— Что это значит? — Желчь подступала к горлу. Я знал ответ. И всё
равно должен был это услышать.
— Загрязнённая вода поступает сюда. Здесь её очищают, затем
перенаправляют в городские колодцы.
О,Вэк , нет. — Очищают?
— Внутренним способом. Это единственный известный метод удаления
наиболее тяжёлых токсинов.
Я промолчал, глядя на ближайший труп, подёргивающийся на столе. Я пил
из этих колодцев последние несколько месяцев.
Потом согнулся пополам и вырвал скудное содержимое желудка на грязный
пол.
Желчь стекла в ближайший из зелёных каналов. Полы здесь были чуть
наклонены в их сторону, понял я. Чтобы свести к минимуму риск загрязнить
«чистую» воду, надо полагать.
Я сплюнул и вытер рот. — Сколько ещё таких иунктий, как ты, здесь
внизу?
— Мне одной поручена эта комната.
— Других Надзирателей нет? Охраны?
— Нет.
Я огляделся. — Где выход? — Сам не собирался им пользоваться, но
хорошо бы знать.
— Вход запечатан.
— Запечатан? — Сердце сжалось от нового приступа тревоги. —
Когда?
«Шестьсот тридцать три года назад».
Несколько секунд я молчу. Закрываю глаза, пытаясь совладать с
ужасом.
— Чёртовыбоги , — шепчу я.
Я задаю ещё вопросы, но почти не получаю ответов, столь же полезных,
как уже сказанное. Она уверена, что сточные каналы отсюда ведут наружу и
впадают в реку к северу от Дуата; хотя она не может говорить о
подробностях, она заверяет меня, что в «первые годы» иунктии, которые
больше не могли выполнять свои задачи, избавлялись от них именно
так.
Больше не могли выполнять свои задачи . Меня пробирает дрожь
от этой холодной формулировки. Трубы достаточно широки, чтобы вместить
тело, даже если из этой информации я не могу понять, полностью ли путь
залит водой, или в конце долгое падение на скалы, или ещё что-нибудь
полезное. Но это хоть что-то.
Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на вопросах и не замечать
содрогающуюся массу вокруг. Никаких стонов боли, никаких звуков вообще —
только бульканье воды. Как ни странно, это только ухудшает дело.
Наконец я заканчиваю. Не хочется двигаться дальше, но ещё больше не
хочется оставаться. Это место — тёмный, отвратительный горячечный
бред.
Я задерживаюсь ещё на мгновение. «Им больно?»
«Не знаю».
Я лишь киваю, хотя она всё равно не видит моей реакции. Я не знаю,
чего ещё ожидал.
«Когда я закончу говорить, ты продолжишь исполнять свои обязанности.