Я смотрю на него. Боль в груди — и медленно качаю головой. «Но выборесть , Эйдин. Редивиус несколько дней не будет знать, что ты
дезертировал. Времени достаточно». Вкладываю в слова всю свою
убеждённость. «Мы можем спасти твоих людей».
«Вдвоём? Мы не подберёмся к ним и на тысячу футов. Нет, Вис. Я не
стану откладывать свою смерть, чтобы ты разделил её со мной».
Я не настаиваю. Именно этот довод я и ожидал. «Они не станут
свободными, если ты погибнешь. Твои Септимы. Редивиус просто заставит их
служить следующему, и ещё следующему, пока наконец они не окажутся в
руках того, кто лишён той чести, что есть у тебя. А это, обещаю,
случится очень скоро».
В его глазах мелькает что-то. Он знает, что это правда.
«Все вы верите вddram cyfraith », — продолжаю я.
Сосредоточенно. Трудно найти верный тон. Всё так натянуто у меня в
голове, и хотя я хочу, чтобы он видел, как отчаянно мне нужно его
слушание, какая-то часть меня должна оставаться собранной, холодной, под
контролем. Иначе я могу надломиться. Надломиться — и не восстановиться.
«Чтоони сказали бы, Эйдин? Какая жертва лучше? Их гибель ради
твоей свободы — или твоя гибель ради того, чтобы их положение стало
хуже?»
На этот раз он дёргается — я вижу, что аргумент достиг цели. Эйдин
колеблется.
Потом хмурится. Снова касается нарукавной повязки. «Как ты смог
имбуировать её?» — спрашивает он вдруг.
Я закрываю глаза. Мог бы солгать. Так было бы проще.
«Твой отец».
«Мойотец ». Он произносит это с отвращением. Злость стирает
всё, к чему было начало склоняться его сердце. «Ну конечно. Он и
рассказал тебе, что это отвлекающий манёвр, да? Использовал тебя? Ты
должен знать, как я к нему отношусь…»
«Конечно знаю. Но то, что он солгал в одном, не делает
другое менее правдивым».
«Делает, Вис! Этот человек только и умеет что манипулировать». Он
изрыгает поток []кимрийских ругательств. «Прости. Искренне. Но мне надо
идти, пока кто-нибудь не пришёл за мной». Он снова обнимает меня.
Задерживается в объятии на мгновение. Это объятие — прощальное.
Потом он идёт прочь.
«Эйдин».
Он останавливается.
«Я понимаю». Сердце колотилось. Тошнота — даже сквозь всё остальное.
Я знал, что дойдёт до этого, и, быть может, это неверное решение. Быть
может, это ничего не изменит. Но если я не попробую, я никогда не прощу
себе. Яне могу потерять его. Не его тоже. «Я знаю, каково это
— нести ответственность за народ. Нуждаться в том, чтобы защищать других
превыше себя. И я знаю, каково это — чувствовать, что у тебя нет иного
выбора, кроме как делать то, чего ты иначе никогда бы не сделал».
Он хмурится. Поворачивается ко мне целиком и смотрит с