Моя нынешняя рутина тоже была обыденной, но по-новому.
Каждое утро я просыпалась от рукописной записки Грима, обычно криво прислоненной к сахарнице — мысль на день, подписанная обещанием, что он вернется позже.
Я завтракала, а затем проводила следующие несколько часов, укутанная в одежду, которая принадлежала Гриму, сидя скрестив ноги, отчаянно пытаясь сплести хоть что-то мало-мальски похожее на корзину. Теперь я была согласна и на маленькую корзинку.
После плетения с утра (на самом деле — после порчи тех несчастных веток, которые Грим нашел для меня), я обедала и танцевала на кухне под какую-нибудь случайную песню, которую Дом включал по просьбе Грима. Иногда это был блюз, иногда джаз, один раз это была полька, — этот выбор, я была уверена, Дом сделал из чистого злорадства.
В более теплые дни я спускалась по травянистому склону холма и сидела на черном песке, наблюдая, как волны целуют берег. Но сейчас была зима, и погода была в основном суровой: резкие ветра и пронизывающий холод, от которого море казалось диким и бесконечным.
В другие дни я оставалась внутри, писала, заполняя тетрадь за тетрадью мелкими воспоминаниями о своей жизни. Эксцентричные мысли. Безнадежные мечты. Глупые шутки, которые я случайно услышала в городах, давно канувших в лету.
Через несколько дней мне исполнялось сто сорок семь. Было странное умиротворение в чтении своих собственных мыслей, видя свою жизнь, изложенную небрежными чернилами на мятых полях.
С наступлением ужина приходил и Грим. Он всегда возвращался, когда небо становилось бархатно-темным, проведя день… занимаясь тем, чем обычно занимается Смерть.
Мы говорили часами, обо всем на свете.
Я узнала, что он ненавидит закаты, но любит рассветы.
Что Смерть может отдыхать, но ему не нужны такие мелочи, как еда или вода. И все же он полюбил свою телесную форму и находил странную гордость в том, чтобы жить максимально по-человечески. Он считал, что это справедливо, — подвергать себя человеческому опыту, если ему суждено быть палачом.
Грим не был весельчаком от природы. Но иногда, если присмотреться, в его темных глазах вспыхивала искра веселья — призрак улыбки.
Я ловила себя на том, что ищу эту улыбку всё чаще.
Я также узнала, что книги, загромождающие его гостиную, были собраны не сразу. Он подбирал их медленно, на протяжении веков, по мере того как он открывал для себя любовь к историям. Артефакты выстраивались вдоль стен так же деликатно, бережно и продуманно. Не трофеи, а воспоминания. Маленькие кусочки человечности, которые он не мог заставить себя отпустить.