— Ну а как ты хотел? — слабая улыбка тронула её губы. — Почувствуй всю прелесть общения с дочерьми. Забыл уже, когда последний раз с ними время проводил. Ты бак-то починил? — переспросила она, будто не веря.

— И бак, и ведра, и велосипед, и лопату, — перечислил я с пафосом. — Задолбался в край. Хочу до Андрюхи сходить, отпустишь? Он же дома, наверное?

— Иди, конечно. Он уже на ногах, почти бегает, — Аня потянулась, держась за спину. — А я пока покушать приготовлю. Ты наверняка проголодался после такого трудового подвига, девчонки тоже голодные, да и сын скоро притащится.

— Отлично. Как там, кстати, наши… спасённые? — спросил я, глядя на скачущих по двору дочерей. В голове всплыли бледные, испуганные лица детей из каравана, их странные, молчаливые матери. — Отошли от шока? Говорить начали?

Лицо Ани сразу потемнело. Она отвела взгляд, начала перебирать что-то в сумке.

— Чего? — насторожился я. — Я что-то не то сказал?

— Да нет… — она махнула рукой, но голос звучал устало и раздраженно. — Всё то. Просто день сегодня тяжелый, устала… А женщины… они на карантине пока. В школьном спортзале. Сергей Алексеевич распорядился — недельку хотя бы поживут отдельно, привыкнут к месту, окрепнут… осмотрятся…

— Вы что, даже не осматривали их? Медицински? — удивился я.

— Нет, — ответила Аня резко. — Они всего боятся, дико нервничают, когда кто-то чужой приближается. Дети особенно. Решили — пусть отдохнут, успокоятся. Не будем же мы силой тащить? Им и так… — она не договорила, но жест был красноречив: досталось.

— Ну ясно, — кивнул я, чувствуя, как легкое утреннее настроение куда-то уходит. — Тогда всё, пошёл. — Поцеловал её в щеку, всё ещё пахнущую больницей, и вышел из дома. Внешне — в отличном настроении. На душе — какой-то осадок.

Ведь если не присматриваться, и правда — ничего не изменилось. Тот же дом, тот же двор, те же яблони. Те же улицы: Советская, Мира, Колхозная. Те же покосившиеся заборы, те же столбы с проводами, подстанция на углу, скамейки в скверике у ДК.

Но стоило сделать шаг за калитку и оглядеться повнимательнее, как картина менялась. Резко. Половина домов стояла с забитыми окнами, с заросшими бурьяном палисадниками, с почерневшими от сырости воротами. Их хозяева-дачники остались там. В прошлом. Другие дома, где жили теперь постоянно, хоть и были ухожены, но больше напоминали крепости: высокие заборы с колючей проволокой поверху, на окнах — не занавески, а массивные ставни, часто с кованными решетками. На многих крышах торчали жерди с пропеллерами самодельных ветряков — символ новой, автономной жизни. И главное — тишина. Гнетущая. Ни детских криков на пустых площадках, ни гудков машин, ни музыки из окон. Людей на улицах — кот наплакал. Те, кто попадался, шли быстро, целенаправленно, с оружием или сумками, озираясь. Машины — только патрульные «буханки» или УАЗы, медленно ползущие по улицам, как броненосцы по враждебной акватории. А если пройти до конца улицы и свернуть к выезду, открывался вид на пост: высоченная вышка из бревен с маленькой будкой наверху, где день и ночь дежурил наблюдатель с биноклем и рацией.