Словно отвечая ему, стена снова замерцала, и золотистый свет заплясал между замысловатыми витками нарисованных лоз.
— Пусти меня, — потребовал он.
—Ты уверен? — отозвался в его голове голос. Не жуткий, многоголосый гул Арбитра, а чей-то другой. Высокий. Детский. И пугающе знакомый.
По спине Седрика пробежал холодок. Он мотнул головой, сбрасывая оцепенение:
— Да, — ответил он, прижав ладонь к камню.
—Даже зная, с какой тьмой тебе придется столкнуться?
Рыцарь сглотнул:
— Я встречу все, чего потребует испытание.
Голос в его разуме одобрительно замурлыкал, и камень снова растаял, уступая место волнующемуся жидкому золоту. Седрик затаил дыхание, ожидая, что зеркало поглотит его так же, как Элирию.
Ничего не произошло.
Челюсти Седрика сжались. Он постучал перчаткой по зеркалу — звук вышел такой, словно он стучал по обычному стеклу.
— Что это значит? — спросил он вслух.
—Пока поднят щит, тропа закрыта. Сбрось свою броню, — пропел голос в голове, — и открой свою правду.
— Что значит… — Он посмотрел на свое отражение: на сияющую кирасу, на тяжелые наплечники. — Ты ведь в буквальном смысле, да?
Седрик готов был поклясться, что услышал у себя в голове ментальный аналог пожатия плечами.
Он закусил щеку. Элирии не пришлось снимать защиту, Испытание приняло фейри такой, какая она есть. Конечно, мягкий кожаный корсет и брюки, облегавшие ее стройную фигуру (не то чтобы он разглядывал, разумеется), совсем не рыцарские доспехи. Но неужели он должен поверить, что у самой закрытой и язвительной женщины в мире не было собственного щита?
Золото буйно и нетерпеливо забурлило. Наконец рыцарь принялся снимать доспехи. Первыми на пол полетели перчатки; Седрик размял затекшие пальцы. С глухим звоном упала кираса, и этот звон эхом отозвался глухим ударом в груди Седрика. Он привык к надежному, успокаивающему весу стали у самого сердца.
Деталь за деталью, броня опадала к его ногам. И когда он расстегнул последнюю пряжку, на него накатила странная легкость. Это не было физическим облегчением от избавления тела от тяжести металла. И уж тем более это не было чувством свободы.
Это была тревога… будто он лишился опоры.
Седрик снова взглянул на свое золотистое отражение. Он больше не был сэром Седриком Торном, чемпионом Кингсхелма, воспитанником и вассалом лорда Левиафана Черча. Он был просто… Седриком.
Эта мысль напугала его настолько, что на мгновение он захотел повернуть назад. Спрятаться в безопасность привычной личины и найти другой путь — какой угодно, лишь бы пройти дальше.
Оставить доспехи означало оставить те части себя, которые он понимал. Нужно идти вперед беззащитным и безрассудным.