Слишком туго.
— Сделай так, чтобы это было не напрасно, Элль, — говорю я ей.
Глаза закрываются, тяжелая усталость въедается в каждую клетку моего существа.
Ее руки на мне. Я чувствую ее тепло: она крепко прижимает меня к себе. Удерживает меня целым, даже когда я угасаю.
Искра сожаления вспыхивает в ране на груди — этот мерцающий свет пульсирует в последний раз, отголосок всего того, что я хотел бы изменить.
Но я уже соскальзываю, слишком далеко ушел, чтобы остановить это теперь. Я зашел слишком далеко.
И это то место, куда она не сможет пойти за мной.
Нить за ребрами натягивается, растягивается… пожалуйста… я хочу удержаться, я хочу дотянуться до нее… нет… я еще не хочу уходить, я…
Он выглядел так, словно спал.
Не будь крови, остывающей на коже Элирии, она могла бы подумать, что так оно и есть.
Она вся была в ней: густой алый слой покрывал руки, собирался лужей на коленях, пробирался вверх по бинту, все еще обмотанному вокруг руки. Крови было так много. Слишком много.
Желчь подступала к горлу.
Это неправда.
Не могло быть правдой.
Не мог их путь так закончиться.
Он обещал. Клялся, что больше не станет причиной ее боли.
Он солгал.
Зрение Элирии затуманилось, метающийся разум замер и стих, когда она попыталась нащупать ту золотую нить, тот теплый, знакомый зов в груди — то, что снова и снова приводило ее к нему. Она уже пользовалась им, чтобы вытащить его с края прежде, и сделала бы это снова.
Нити там не было.
Она едва могла дышать. Она стояла на коленях, онемевшие пальцы ослабли там, где сжимали черную ткань туники Седрика. Ей следовало рыдать, кричать, делать хоть что-то.
Она не делала ничего, не чувствовала ничего.
Лишь пустоту, оставшуюся после него.
Она посмотрела на кинжал, вонзенный в бездыханную грудь Седрика, увидела алую реку, струящуюся из темно-красного самоцвета на его набалдашнике. Словно оружие окрашивало его тело кровью всех, кто проходил здесь до него — и сгинул до него. Жизнями, забранными Испытаниями.
Она едва заметила, как северное сияние начало извиваться в небе над головой — ленты кружащихся цветов сплетались, танцевали и сгущались, пока не сформировали единый луч радужного света, опустившийся на пьедестал в центре амфитеатра.
Элирия подняла голову, когда свет угас, и ее взгляд упал на то, что осталось после него. То, ради чего Седрик отдал жизнь. Ради чего все, кто бросал вызов Испытаниям, отдавали свои жизни.
Корона.
Вот только это была не она.
Не совсем.
Потрескавшиеся остатки сердца Элирии рухнули куда-то в живот, когда она поднялась и приблизилась к пьедесталу; с ее сжатых в кулаки рук капала кровь. На кроваво-красном бархате покоилось нечто, лишь напоминавшее корону. Золотой полумесяц, острые шпили, увенчанные сияющими самоцветами… которые обрывались ровно там, где конструкция должна была замыкаться в круг.