Ей было плевать. Не тогда, когда тени взметнулись, сплетаясь вокруг них двоих и укутывая фрагмент Короны Согласия в черные ленты. Они окружили маленький, хрупкий сполох внутри Седрика, подманивали его, взращивали, вытягивали на поверхность.
И как раз в тот миг, когда холод подступил к ее груди, а истощение почти полностью поглотило ее… она ощутила это.
Не просто сполох — искру.
Импульс тепла.
Золотой зов.
Судорожный вдох жизни.
И бьющееся сердце.
Сначала не было ничего.
Ни пронизывающего холода, ни тупой онемелости смерти, ни тяжести лезвия в груди.
Лишь тихая пустота.
Небытие.
А затем появился свет.
Сначала далекая вспышка — светлячок, кружащий в далеком поле. Он подлетал ближе, становился сильнее, ярче, пока не заполнил собой все. Обжигающее тепло пролилось по телу, согревая кровь, поджигая вены. И он ощутил, как его затягивает обратно в тело, пока поводок приковывал его к этому миру.
Седрик судорожно ахнул, когда рваный вдох заполнил легкие.
Он не был уверен, жив ли. Все было не так, как прежде — в том мутном полубытии. На этот раз Седрик абсолютно точно знал, что умер.
Глаза распахнулись. Он поморгал, привыкая к ослепительной яркости мира, пока ленты золота и серебра плясали в глазах. Сердце билось в ровном, размеренном ритме за ребрами. И она была здесь: дрожащие руки прижаты к его груди, лицо нависает над ним, а глаза широко распахнуты и мокры от слез и неверия.
— Элирия. — Ее имя сорвалось с его губ точно молитва.
Она не шевельнулась. На секунду Седрик задумался, не сон ли это — застывшее мгновение, оставленное ему на память. Его последний дар перед уходом в Иной Мир. Затем без единого слова Элирия притянула его в объятия; ее руки обвили его талию, смыкаясь за спиной.
Наяву.
Она была настоящей.
И он вернулся.
Он прокашлялся, счищая затаившуюся хрипоту смерти с голоса:
— Нам нужно перестать встречаться вот так. В конце концов тебе придется прекратить спасать меня, — прошептал он.
Смех Элирии вырвался ломанным, сдавленным от облегчения звуком, когда она приподняла голову ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза:
— Нет, — произнесла она, и трепещущая улыбка коснулась уголков ее рта. — Нет, не думаю, что прекращу.
Седрик обнял ее, возвращая на место, пока ее лицо покоилось на стыке его шеи и плеча. Он запечатлел нежный поцелуй на ее лбу, удерживая ее так туго, как позволяли восстанавливающиеся силы; ощущение ее присутствия давало ему опору, завязывая узел этого поводка в груди и приковывая к «здесь» и «сейчас».
В последний раз, когда он касался ее вот так, это было прощание.