— Значит, если Селена не погибла вместе с королем, тогда…
— Ее забрали из замка. Унесли прочь под защитой того, кому было поручено ее оберегать — благими намерениями движимой душой, решившей спасти ее от участи, постигшей отца. Кто знал, как далеко зайдет Малакар, чтобы уничтожить ту, для кого была выкована корона? Лучше дать ему — дать всем — думать, что она мертва. Вот только…
— Вот только скорбь королевы оказалась слишком велика, — сказала Элирия. — Ее поступки — слишком суровы. И к тому моменту, когда могло выясниться, что ее дочь все еще жива, Дефиния уже разорвала Арканис на части.
— Почему тот, кто забрал Селену, не раскрыл правду королеве? — спросил пораженный Седрик. Подумать только: всего этого можно было избежать, знай Дефиния правду.
— Тот, кто забрал ее, вероятно, считал необходимым уберечь ее в безопасности. — Аурелия медленно перевела дыхание. — Разумеется, они боялись того, что произойдет, попади она в руки Малакара. Возможно, они намеревались вернуть принцессу матери после поражения Малакара. Но они не могли предвидеть, насколько глубокой окажется скорбь королевы. Не могли вообразить безумия ее поступков.
Челюсть Элирии сжалась:
— Значит, все это — война, раскол мира, Разломы — произошло из-за выбора одного-единственного случайного человека? Из-за того, что кто-то решил, будто укрытие принцессы спасет ее?
— Ничто в мире не сводится к одному-единственному выбору, особенно событие настолько монументальное, что эхом отзывается в летописях времен. Опекун принцессы решил укрыть ее, ровно так же, как Малакар решил воплотить свой злодейский замысел, ровно так же, как Дефиния решила дать волю своей страшной скорби.
Элирия фыркнула, ее рука сжалась вокруг расколотой короны, которую она все еще держала:
— Скорбь. Будто это оправдание для того, чтобы обрушить ярость на целое королевство. Мы все скорбим.
Седрику показалось, что ее взгляд снова метнулся к нему, но это произошло слишком быстро, чтобы утверждать наверняка.
— Тогда ты должна знать лучше других, как скорбь способна творить из нас чудовищ, — произнесла Аурелия, и еще одна вспышка почти человеческой грусти коснулась ее черт.
Тишина висела над ними троими несколько мгновений прежде, чем Седрик спросил:
— Значит, вторая половина короны была отдана Селене?
Аурелия кивнула еще раз.
— И где она теперь? Почему не заявила о себе? Почему мы не слышали ни единого слова о ней за все эти годы?
— Ты задаешь верные вопросы, но боюсь, у меня нет ответов.
Элирия переступила с ноги на ногу, ее плечи поднялись, а глаза метнулись к ступеням амфитеатра, словно напоминая себе, где находится выход: