До моей комнаты добрались на удивление быстро. Сердобольная женщина осторожно ввела меня внутрь и помогла дойти до кровати.
— Поплачь, Оленька, — сказала она, погладив меня по голове шершавой, тёплой ладонью. — А за Дашу не беспокойся. Я переночую с ней, за стенкой. Одну не оставлю, будь спокойна.
Я опустилась на кровать, чувствуя, как подкашиваются ноги. Марья Фёдоровна вышла, притворив за собой дверь, и я осталась в одиночестве.
Сначала сидела, уставившись в одну точку. Потом с новой силой хлынули слёзы, и я упала лицом в подушку. Рыдала уже не сдерживаясь, но уткнувшись в пуховую перину, чтобы Даша за стенкой не услышала.
Перед глазами мелькали картинки. То колодник над кроваткой — зловещий чёрный силуэт на фоне лунного света, грязные руки с багровыми разводами, зажимающие рот ребёнку. То момент, когда он заносит кулак, чтобы ударить меня. То бледное, суровое лицо Дмитрия в дверях, а потом его голос в кабинете:
«Зачем?»
Какой нелепый, идиотский вопрос!
Я всхлипывала, не в силах остановиться, пока подушка не промокла насквозь. Лицо щипало от слёз, губа саднила, скула ныла. Но вместе с этим приходило странное, почти забытое чувство — будто я выпустила из себя что-то тяжёлое, что сидело внутри и душило. Не только сегодня, а с первого дня, как я очутилась в теле бедной, несчастной Оленьки.
Не помню, как я заснула. Наверное, просто вырубилась, когда слёзы кончились. Зато проснулась моментально, от того, что тонкий матрас прогнулся под чьим-то лёгким весом. Над головой раздался шёпот:
— Ольга Георгиевна…
С трудом разлепив опухшие веки, я увидела Дашу. Девочка сидела на краю кровати, уже одетая и причёсанная: волосы аккуратно заплетены в косу с нарядным бантом, новенькое домашнее платье светло-розового цвета без единой складки. Даша осторожно коснулась моей руки своей маленькой, тёплой ладошкой и тихо защебетала:
— Ольга Георгиевна, вы спите… Папенька велел сегодня вас не тревожить. Я только хотела сказать, что мной всё хорошо, мы с Марьей Фёдоровной сегодня поиграем, она обещала. А учиться будем потом.
Я с трудом улыбнулась, чувствуя, как напоминает о себе разбитая губа. Притянула девочку к себе, обняла и бережно прижала к груди. Даша не сопротивлялась — охотно подалась навстречу, уткнулась носом мне в плечо и замерла.
— Ты такая хорошая и отважная девочка, — произнесла вполголоса, гладя её по шёлковым волосам. Я же видела, как она храбрилась, а в глазах всё ещё плескалась неподдельная тревога.
И я была обязана сделать всё, чтобы Даша забыла о случившимся. Чтобы нападение подонка превратилось из кошмарной реальности в дурной, забытый сон.