— Я пробовал наговоры здоровья, — буркнул Тёмно и остервенело плюнул. — Не берёт заразу!
— Самолично заговаривал на собственной крови хворых, — крикнул Пшено, млеч, — Как об стену горох!
— Ничто не работает! — Духован, млеч из былинеев, в сердцах едва посох не сломал. — Не травяной то заговор!
— И не земляной!
— И не каменный!
— И не звериный!
— И не птичий!
— И не гадов!
— От ещё живых мертвечиной несёт! Тленом воняет! Деревни по всем краям полыхают! Со всем скарбом жгут!
Старики мрачно закивали. Жгут. Полыхают края и веси, запустение обживается там, где ещё недавно кипела жизнь, а уж как вид пепелища с проваленными крышами даже неугомонным болтунам подрезает языки, никому рассказывать нет нужды. И бродят скитальцы целыми деревнями из конца в конец, и нет им пристанища, встают на житьё там, где найдут мало-мальский пустырь, и плевать чья земля. Распахивают, не ждут, заливные луга выкашивают наголо. Особо упёртые бояре сгоняют с земли… точнее пытаются, но реки крови заливают любые вспышки гордыни и поколенной родовитости. Иной раз даже дымок больше не вьётся.
— А говорят, Сивый твой под Злобога ушёл! Его проделки! Семь лет назад заломал его Злобненький, и всё, кончился народный заступничек! Переродился!
Стюжень мрачно покосился на Молочника, тот, ухмыльнувшись, отвернулся.
— Точно со злой силой знается твой выкормыш! — не унимаясь, Тёмно вскочил с места, затряс узловатым пальцем. — Болтают, и дети его мраком потусторонним отмечены! Вот нам и напасти! На Скалистом открыли дверку на ту сторону! Оттуда зло по всей земле и расползается!
Стюжень нахмурился. Болтают? И кто у нас такой глазастый и языкастый? Из ворожцов никто, кроме Урача на Скалистый и носа не казал, заставные за Сивого в клочья разорвут, да и не особо они болтливы. Жёны со Скалистого? Так с двух боков за сплетни биты будут, знают. Мужья за длинный язык от души оприходуют, а то, что останется, Верна разнесёт на клочки. Кто?
— Безрод как был собой, так и остался. В том слово моё, хочешь верь, хочешь не верь. И не на Скалистом корень бед зарыт! Не там!
— Ох, морочишь, старый! — Тёмно погрозил кулаком, аж борода затряслась, седой вихор на глаза упал. — Немедля выкладывай, что было там семь лет назад! Шуточки кончились! Может и тебя Злобненький к себе переманил, и теперь поёте с Сивым друг за дружку песни ладные, да складные⁉ Ишь ты, агнцы! Белые да кудрявые!
— Тут у одного болтуна кудри как по-писанному — белые, да густые, — Стюжень встал, хищно ощерился, медленно, со значением потащил рукава на локти, — Я их ему и прорежу, пню трухлявому.