Из ночи в ночь, из сна в сон ответом тебе были только грай сытых ворон, стенания по всему городу, ор победителей, визги насилуемых и стоны умирающих, но в этот раз почему-то всё идёт не так. Кто-то в ответ ревёт низким голосом: «Есть!», и в шаге от тебя, из ниоткуда сгущаются двое.
Их ровно вылепили из небесной глины, когда воздух замешивают на воде, черты их смазаны и текучи, они бестелесны и мутны, как плохое стекло, но почему-то всё это не мешает разглядеть страшные рубцы на лице одного из двух и его жуткие глаза, зябкие, как громадный кусок льда. Люди с полуночи рассказывали, что такие глыбы льда равнодушно и лениво в щепы разбивают корабли, стоит лишь зазеваться и подставиться. Второй просто огромен, глаза его напротив — горят, губы плотоядно щерятся, и сердце твоё насквозь пробивает холодная стрела страха, и не остановили её, как худая броня, ни колдовская защита, ни обереги, ни заклинания. Воины вокруг замерли, ровно замороженные, пленённый властитель так и застыл, с обречённым взглядом, устремлённым в небо, всякое движение умерло, лишь ты остался один на один с этими тварями. Заклинания не должны их подпустить, обязаны удержать на расстоянии, только отчего-то жуткие привидения, слепленные из небесной глины, прут вперёд, будто ты отгородился всего-то гнилой тряпкой. Тебя бережёт само время, но жуткие призраки упёрты настолько, что время между вами сминается, как пергамент в ладони. Вселенная начинает звенеть, ровно пятиструнный кемад, когда эти двое начинают разбивать её, дрожь, проходя через тебя, по позвоночнику стекает в ноги, и ты подошвами сапог щекочешь землю. Впервые за долгие годы слышишь стук собственных зубов… и да, это страх. Или ужас. Ты никогда их не различал. Время эти двое смяли за пару вздохов, силу заклинаний порвали за три, и если бы Отец Небесный вдруг вытащил из моря несколько огромных плавучих льдин и одну за другой обрушил с высот на твою голову, ты рассыпал бы из глаз столько же искр, как сейчас. Огромный кулак плющит твое лицо, нос вминается, череп трещит, как необожжённый глиняный горшок, челюсть вылетает из сумок, и слава Всевышнему, ты успел прошамкать: «Обаз черем хистун». И всё. Над головой привычно, по-кошачьи гнёт спину звёздчатый потолок покоев, свет луны, что заглядывает в окна, серебрит небесных светлячков, а рядом сопит глупая гусыня.
— Мой повелитель, ты видел страшный сон?
Хм, не спит. Дева для услад приподнялась на локте, по-щенячьи преданно заглянула в глаза. Провела пальцем по груди, по рукам, по шее забралась в бороду: