Безрод, осторожно ворочая скрипучий ворот, достал ведро воды.
— Уже и забыл, как это, когда вся рожа тряпьём замотана, — размотал тканину, намочил, потёр, выжал. — Держи меня, не то в ведро нырну.
— С тебя станется. Морской хозяин в дядьках, как никак, — Стюжень пристроил светоч в кольцо на колодезном вороте, совлек с себя рубаху, присоседился к ведру с другой стороны. — Чего уставился?
Безрод смотрел-смотрел, а потом вдруг хитро подмигнул.
— А давай, кто пузыри запустит дольше?
— Балда! Ты же фыркаешь, как тюлень! Всех кругом перебудишь! А разбудишь меньшого Косарика, чую, тебе же и убаюкивать придётся! И вообще…
— Что?
— Ты точно воевода? У тебя на самом деле своих двое? Малец, тебе сколько лет?
— А ты точно верховный ворожец? — Сивый зачерпнул в ладони воды, склонился над ведром, усмехнулся. — «Я бы сам встал, да боюсь переко…»
Стюжень, мрачно улыбаясь, положил ручищу Безроду на затылок и посунул в ведро. Тот не сопротивлялся и наружу не рвался, но когда через мгновение вода забулькала, и пошли донельзя довольные пузыри, старик за волосы вытянул Сивого наружу.
— Бу-бу-бу-бу-бу, — «страшный душегуб» надувал губы и в брызгах смешно косил снизу вверх.
— Цыц, бестолочь! — шикнул верховный. — Мальца разбудишь!
— Тот дядька с порубленным лицом победил, — старший сын Косарика, уже засыпая в колыбели, шепнул отцу на ухо. — Он смешнее пускал пузыри в ведре. А старый вообще не пускал. Я видел!
— Дядьку лихие ранили, — так же шепотом ответил стражник, подтыкая одеяльце. — Когда раны заживут, он будет ходить без повязки.
— У него старые рубцы, — отмахнул рукой мальчишка — ничего папка не понимает. — Все давно зажило. Вот такенные толстые! Как палец!
Косарик, тяжело сглатывая, вытер со лба испарину. Эко служивый тебя в пот швырнуло, сущее мгновение и ты весь мокрый. Весь! И внутри оборвалось, ровно в пропасть сбросили. Встать хочешь, а ноги не слушаются.
— Где рубцы? — спросил шепотом. Не оттого, что спят все, а разбудить жаль — просто голос от жути не идёт. Ужом выползает из глотки, такой же тягучий и неслышный.
Мальчишка нарисовал пальчиком прямо по лицу отца. Здесь, здесь, и здесь.
— А ещё тута, — показал на лоб.
— Показалось, — Косарик ухватился за последнюю надежду. — Светоч больно тускл. Видно плохо. Померещилось тебе, Пестря.
— Ничего не померещилось. У меня соколиный глаз, сам говорил.
— Да, говорил, — стражник, едва не подвывая от ужаса, взъерошил сыну вихор. — Спи…
А когда малец закрыл глаза, ещё долго сидел и про себя повторял: «волки», «волки»…
— А зря ты это сказал.
— Что? — Стюжень, кряхтя, устроился под одеялом поудобнее.