— Вы чего?
Чьи-то руки втащили млеча в глубину горницы и прикрыли дверь. Долговязый попытался было убрать мешок с золотом за спину, но старик лишь покачал головой и протянул руку.
— Брось на пол.
— Нет! Моё!
«Медведи» отобрали у Догляда оружие, а Безрод задал вопрос, который что-то сломал в отравителе колодцев:
— Кто дал тебе это?
Взмёт впервые в жизни увидел, как взгляд человека за сущее мгновение избавляется от земных тягот — надежд, расчётов, задумок, желаний — делается невесом, отлетает на воздуся и стремительно избавляется от вменяемости. Люнддален видел, как несостоявшийся купец устремляет взор куда-то далеко, сквозь стену и видит, наверное, жуткое: глаза делаются широки, рот приоткрывается и шёпот слетает с обескровленных губ. Моровых увидел, что ли? Те сотни и тысячи изъязвленных, сожжённых внутренним жаром, растекшихся дурнотными соками из ран?
Долговязый млеч, глядя в никуда, безвольно выронил мошну, бессильно обмяк, привалился к стене спиной и закрыл лицо руками. Безрод кивнул «медведям», и Догляда почти уволокли, неблаго ходить он не мог — ноги не слушались. Так… переставлял, будто не ноги это, а войлочные дорожки, смотанные в столбики.
— Ты мог этого и не делать, — Стюжень исподлобья выглянул на Взмёта. — Эта скотина ведь присягала вашему князю.
— Будем считать, что он не пережил пекловых псов. И вообще… я после гор его не видел.
— Это оно самое? — Люнддален присел перед мошной с золотом.
— А поглядим, — старик присел рядом и медленно потянулся к мошне.
Золото — штука тяжёлая, ножек нет, убежать не сможет, но когда ты тянешь руку, а верёвочные завязки на горлышке, ровно живые змейки сдают назад, аж хвосток мешка за собой утягивают, тут уж выпучивай глаза в своё удовольствие — никто и слова не скажет. У всех такие глаза. Взмёт и Люнддален переглянулись. А когда Сивый, ухмыляясь, в свою очередь протянул руку к золоту, полотняный мешочек весь мало ветром назад не сдуло: обтянул тяжёлое содержимое, будто рукой подсобрали. Только золото внутри и помешало убежать.
— И сдаётся мне, когда ты коснёшься мошны, он узнает, — встревоженно бросил Стюжень.
— Только бы от страха не сдох, — Сивый через силу потянул губы в стороны — называется «улыбка», если кто не понял. — Нам ещё третьего искать.
Будто кнутом щёлкнуло: едва слух всем в горнице не посворачивало к Злобожьей матери — воздух задвигался, словно поворотливый толстяк, дотянулся до каждого, весомо пихнул. И ведь в «нырок» не уйдёшь и в ответ не ударишь, а в середине горницы точно прореха нарисовалась, и темнота посыпалась из ниоткуда, как чёрная мука через хозяйкино сито, да в воздухе и повисла. Три глаза, не три: висит себе чёрное облако, по краям синим отблескивает, чувство времени подтирает — мгновение прошло или полдня, поди, разбери. Сидишь на полу на заднице, а в глазах звёзды пляшут. А потом ещё раз «хлоп» — точно кто-то огромной жадной пастью исполинским вдохом облако всосал; тебя, чисто пустой мешок, теперь швыряет вперёд, ровно опора из-под рук исчезла, в ухо воронку засунули, и та же невидимая сволочь ну давай лёгкие в дудку загонять.