— Тьфу, твою через коромысло! — Косоворот попятился и затряс башкой, с надеждой оглядываясь. — Померещилось, будто зубами клацает!
И только несколько бледных лиц, как один повернувшихся к нему, заставили его умолкнуть, не закончив.
— Ворожба! — зашептали походники, осеняясь обережным знамением, и незаметно для самих себя сдавая назад. — Как есть, злая ворожба!
Лесной Ворон многозначительно оглядывал вожаков похода и ловко перетягивался тканиной.
* * *
Ехали почти в полной тишине, каждый баюкал мрачные мысли, не передоверяя печали соседу. Странное дело — иной раз послушаешь кого-то из седовласых мудрецов: так разделить грусть-печаль с кем-нибудь, выходит, легче, будто тяжкую ношу с другом располовинил. Тогда чего теперь каждый сычом глядится, близко не подпускает, будто на его печаль кто-то, как на бабу, позарился? Значит, он пришёл со стороны моря. Пару раз за весь переход от Выемки к морю Лесной Ворон показывал в чащобе на стволах обугленные в уголь отпечатки человеческих ладоней. Здоровенных ладошек. Подзывал к себе и, глядя глазами-царапками из глазниц-норок, кивал на угольно-чёрные прожиги. Такая пятерня может в труху размолоть любые косточки, лишь только сомкнув покрепче пальцы. Увидев первый обуглыш, Отвада и Гремляш, не сговариваясь, раскрыли рты, а Косоворот криво захихикал.
— Почему выжжено?
Лесной Ворон печально выглянул на Отваду и закусил губу.
— Он сгорал. Его изнутри палило неуёмное желание поломать жизнь, отравить, истребить, разорвать. Это ведь уже не человек. Мой князь, думаешь откуда у него неописуемая быстрота и силища?
— Мы ещё не знаем, кто травил, — Отвада с нажимом вычеканил каждое слово. — Тот с рубцами, в личине Безрода может и не травил. Может это два разных ублюдка. Один травит, другой режет.
— Может и не травил, — заморский ворожец лишь плечами согласно пожал. — Но наш красавец просто полыхал злобой и ненавистью. А ещё невероятной быстротой и силищей.
— Как ещё лес не поджёг, — Лукомор покачал башкой и опасливо поёжился.
— Раскалённым прутом и то лес поджечь трудно, — буркнул Отвада, вглядываясь в пятно прожига. — Особенно в сырость.
— А может и не огонь это, — пожал плечами Лесной Ворон. — Может, отрава. Вон сок молочая кожу сжигает, если попадёт. Дерево тоже ведь живое, только шкурка у него покрепче. Так ведь и наш умелец не прост.
К морю вышли через день, встали почти на самом углу, слева губа режет Большую Землю, там же слева чуть глубже лежит Сторожище, справа — старое святилище, то самое, что приютило «застенков» после памятного заплыва по зимнему морю, ещё дальше рыбацкое поселение, в последнюю войну с оттнирами разорённое чуть сильнее, чем полностью.