— Даже сжечь не смогли, — покачал головой Гремляш.
— Занедужил один, тот самый первый… или первая, и все, как один, бросились помогать, кто чем может.
— Как с соплями, — дружинный покачал головой. — Потом все носами шмыгают.
— Старухе-лихоманке не обязательно целовать всех и каждого, — усмехнулся Отвада. — Только первого. Остальное мы, люди, всё делаем сами.
— А если окажется, что первой была баба, — встрял Косоворот, — как пить дать её поцеловал Мор, и был он мужчиной.
— Ты бы оставил свои…
— Здесь, — Лесной Ворон вышел из-за угла избы, поманил рукой.
Воротца проходили, подобрав плечи, прижав к ногам ножны, бочком, чтобы ненароком даже краем одежды не задеть столбов, и с тыльной стороны дома увидели ещё одно тело: некогда это была баба, высокая, грудастая, наверное красивая — вон какая косища гниёт, да никак сгнить не может. Баба лежала на спине головой в лес, левую руку, должно быть, при падении заломила и навалилась всем телом.
— Я же говорил: баба! — угрюмо процедил Косоворот, хотел было сплюнуть, да вовремя вспомнил про замотку на лице. — И это дело рук мужчины.
— Жалеешь, что при жизни не загнул рачком? — усмехнулся Отвада. — Сгинула баба впустую? Не дала?
— Почему бы нет, — равнодушно пожал тот плечами. — Знал бы ее, мимо не прошёл. Я до бабьего племени охоч.
— Это она была первой? — спросил бондарь, мелкими шажками подвигаясь ближе и принюхиваясь: как только завоняет — стой.
— Ну… у кого-то она, может статься, и была первой, — косоворотовские заржали в кулаки.
— Я спрошу богов и, надеюсь, они направят своего недостойного последователя по правильному следу.
Ворожец, приложив палец к губам, воззвал к тишине, стянул на одну нитку язычки всех бубенцов и увязал узелком, а потом, закатав рукав рубахи, попросил нож. По знаку Отвады Гремляш дал свой.
Лесной Ворон показал на землю, вокруг моровой. Не первое тело увидели отрядные в деревне, но первое, земля вокруг которого на добрый локоть была даже не тёмной, а черной, будто оплавленной, точно углём толчёным присыпали. Ворожец опустился на колени прямо у границы чёрной земли, выудил из заплечной мошны кусок чистого холста, взял в зубы. Глубоко вздохнув, полоснул себя по предплечью… Когда побежало и полилось, Лесной Ворон перевернул руку и щедро окропил угольную землю. Отвада аж сглотнул и невольно назад сдал, всё остальные мало не отпрыгнули — а ты попробуй останься на месте, если живую кровь чёрная земля едва на лету не жрёт: как падает капля, вокруг пылевая чашечка поднимается и смыкается наверху, наподобие росянки, и хлюпает так смачно, точно волк на лету куропатку выщёлкивает.