— На полудне, на востоке, на западе не дурнее нас люди с рабством живут!
— На тех землях люди с миру по нитке собирались. Все пришлые. Чужие друг другу и разные, грызлись и собачились. Вот и дособачились! А мы изначально на этой земле! Мы из тьмы вышли вместе! Мы — бояны! И вы, бояре — плоть от плоти тех пахарей!
— А что делать, если в урожайные годы зерно в рост прёт, как подорванное! А что делать, если от золота сундуки лопаются? — Косоворот копытом бил, чисто бешеный бык, разве что ноздри не раздувал, на губах пена запузырилась, ходил вдоль стола, ручищами потрясал. — Что купить? Ладьи? Полно! Ровно муравьи снуют туда-сюда. Товаров? Закрома не закрываются, запоры с мясом выкручивает! Даром раздавать голытьбе? Поить с золотых кубков, кормить с золотых блюд? А на-ка, выкуси!
Косоворот слепил кукиш, подскочил на шаг, сунул под нос Отваде. Тот нехорошо улыбнулся, облапил дулю, рванул боярина на себя. Вроде и здоров Косоворот, вроде пузат, ровно бочонок — на полбочонка могучее князя — а будто к коню привязали, а тот конь рванул со всей дури. Стюжень Безроду незаметно знак дал — смотри в оба, тот кивнул, шепнул Гремляшу, что рядом сидел: «Последние трое за столом — мои, если что. Себе тоже выбери, да парням передай по цепочке».
— И вы решили скупать всё вокруг, скоты?
— Мы, мы — соль этой земли! Мы умнее, сильнее, удачливее, и так хотят боги, в конце концов! Ты и сам не землёй живёшь. Сколько твоих ладей товары возят?
— Верно! И у меня ладьи мечутся меж берегами, как угорелые, в мои сундуки тоже золото сыплется полновесной рекой, но я не земли скупаю и не людей в рабство загоняю. Заставы поднимаю, корабли строю, крепости закладываю!
— Уйди с княжества, освободи место, — Косоворот зашипел Отваде прямо в лицо, — Я тоже в заставы вложусь.
— А пока так?
— А пока так. И когда-нибудь, тебе придётся сделать выбор. Или с голытьбой, или с боярством.
Косоворот отпрянул, шумно выдохнул, сделал дружинным знак и несколько десятков сторожевых псов, уже было вставших в стойку, расслабились, сели на места. Безрод готов был поклясться, что слышал скрип из-за стола напротив — это жилы, обмякали, это расцеплялись челюсти, скрипящие зубами, а кулаки с шелестом распускались пальцами, как цветочные бутоны лепестками. Но едва под голубым, расписным сводом едальной растаяло последнее эхо громких слов, новорождённую тишину немедленно разорвал строенный хлопок с боярского стола. С каменным лицом Стюжень медленно потянулся вставать, и когда оказался на ногах, косоворотовцы в едином порыве восхищённо присвистнули — и без того на полголовы выше самого длинного здесь, так ещё стоит на приступке… Мало того, что стоит на приступке, так ещё здоров, ровно вековой дуб… Мало того, что здоров, так и смотрит, ровно знает о тебе всё. Из-под насупленных бровей ворожец пробежался взглядом по рядам боярских дружинных, и каждому показалось, что по соседу беловолосый ворожец лишь скользнул взглядом, а уж на нём-то, красавце таком, споткнулся, остановился и смотрит… смотрит. Всё нутро видит.