— А ты, такой робкий, запугался, пригрозился?
— Да! Да! Всё равно всем конец!
— Это кому же конец, падаль ты продажная?
— Да всем! Безроду вашему! Знаешь, что в городе говорят? Что это он моровую заразу развёз! Не абы кто языком треплет — князь отряд снаряжал, самолично Безродову рукавицу нашли! Надысь вернулись!
— Какую рукавицу?
— А ту, в которой он бешеного пса груддиса успокоил. Там, в земельке, на берегу и раскопали гнездо заразы. Выходит, груддис был первым! Тоже мне, Сивый то, Безрод сё! Да ваш хвалёный воевода со злой ворожбой знается! У бешеной лисицы слюна ключом бьёт, с вашего Безрода злая ворожба ручьями тогда текла, да гадюками и расползлась по землям! Он самый последний на белом свете душегу…
— Поглядим, — сунув Спесяю кулак под нос, Ледок прервал поток обличений, связал купчишке руки-ноги, показал братьям, дескать, суй, подлеца под лавку, всё равно не сбежит. — Айда на берег…
* * *
Светало. Темнота уходила, море и небо перестали быть чем-то одним, чёрным, жутким, еле видная чёрточка дальнокрая разъединила темень вышнюю и темень водную.
— Ладьи на месте, — доложил Неслух, — а ладеечки нет.
— Твою в раскоряку! — Щёлк остервенело воткнул правый кулак в левую ладонь. — И туман встаёт! Гюст, готовь Улльгу, авось догоним!
— Повремени, воевода!
Дружина, как один, обернулась на голос. На мостки, ковыляя с подпоркой, ступил подрезок, тот самый из спесяевских, что помог улизнуть Тычку и детям. Перевязанную ногу он держал прямо, да и не смог бы согнуть при всём желании — досочки мешали, примотанные с обеих сторон. Щёлк, увидев недавнего соратника, изменился в лице, свёл губы в узкую щёлочку, передёрнул челюстью, только желваки заходили.
— Что-то знаешь? Видел?
— А как же, видел, — раненый приколченожил на мосток, кивнул. — Я в лесочке на взгорке отсиживался, когда Грюй мимо меня проскакал, ровно взнузданный жеребчик. Как скакал, так и сиганул в море. Ладеечка его ждала. Да видать в туман и нырнули.
— Кто там, видел?
— Видеть не видел, но всхлип слышал. Женский, кажись.
— И почему не нужно спешить с погоней?
Спесяевский только головой покачал и едва не рассмеялся.
— Я Грюя неплохо знаю. Никогда не делает то, чего от него ждут.
Щёлк огладил бороду, хитро сощурил глаза, обошёл «медведя» вокруг. Ну да, крепкий, бывалый, вон как ловко себя перемотал. В бороду и на виски, не спросясь, пролезла седина, он её, конечно гоняет, не сдаётся годам — одно то, что с мальчишкой на плечах от пятерых отбодался, да притом одного укосорезил, о многом скажет глазастому — говорит быстро, но чётко, хотя по всему видать, может и хочет говорить быстрее, да сдерживает себя. По жизни говорун?