— А теперь пелена с твоих глаз, как по ворожбе, упала, — старик поднял брови. — И открылось жуткое, да? Он детей живьём ест? Кровь из людей пьёт?
— Из него силища прёт! Он с нею сладить не может! — в отчаянии князь затряс руками. — Она его меняет! Был когда-то Безрод хорошим человеком! Был, да весь вышел! Не под силу человеку такое в себе таскать, да не надорваться!
— Ну и что же ты узнал?
— Это он, — устало выдохнул Отвада и опустил плечи. Кончился запал. — Мор — его рук дело.
— Да-а-а? — старик скрестил руки на груди, отошёл к лавке у стены, сел, забросил ногу на ногу, приготовился слушать. — Ну давай, отпусти язык.
— Весной началось, — буркнул Отвада, подошёл к лавке, сел рядом. — Находит на него временами. Вроде бешенства. Делается жутко быстр и невообразимо силён. Лихих, что тогда в море озоровали, он покромсал, ну ты помнишь. Один! В одиночку! Можешь себе представить? Никто из дружины даже меча не обнажил!
Старик слушал и кивал. Плавали, знаем. Давай дальше.
— Тогда мы ничего не заподозрили. А это и есть перерождение!
— То есть из нас двоих ты, как пить дать, понимаешь и знаешь больше?
— Это он! — крикнул Отвада, на шее аж верёвки под кожей вспухли, ровно змеи заползли. — Сивый не может силу в себе сдержать, она лезет из него, чисто квашня из кадки. И недобрая это сила! Злая! Знаешь, что мы на берегу нашли?
— Мы? — Стюжень ехидно усмехнулся. — Кто это мы?
На мгновение Отвада как будто потерялся, замялся, увёл глаза в сторону.
— Ну… я, городские там, гончары, шорники…
— Из бояр кто был?
Князь выдохнул, ровно с обрыва сиганул.
— Косоворот, Лукомор и ворожец заморский.
— Кто, кто?
— Ворожец из-за моря. Чудесник, — Отвада говорил глухо, глядел куда-то в пол. — По следу прошли от деревеньки, которую мор первой раскатал, до самого берега. И знаешь, что нашли?
— Что?
— Погребение, — князя аж перетряхнуло, когда он вспомнил отвратительную вонючую слизь, которая некогда в облике человека ходила по морям во главе шальной дружины. — Шестипалый там лежал с разбитой башкой, там же рукавица с медведем, всё склизкое, смрадное, зелёное… Бр-р-р-р!
— Ну… дальше.
— Погоди ты со своим дальше, — Отвада оживал на глазах, ровно из болота лезет, а тут ровное да твёрдое под ногами обнаружилось. — Самое вонючее, самое жуткое, самое гадкое в рукавице оказалось. Глядишь на неё, и ноги подкашиваются, а в голове ровно голос гудит. И такая безнадёга схватывает, хоть немедленно нож достань да по горлу себя полосни. Всё равно ведь помирать. Это Безрода рукавица. Та самая, в которой Шестипалому башку проломил. Теперь хоть знаю, как злоба выглядит.