— Это что такое? — Косоворот полез вперёд со скамьи.
— Я — Мыка, дружинный Длинноуса, — в думную вошёл вой, судя по виду, откуда-то прискакавший. — Жив ещё боярин.
— Вижу, что жив, — Стюжень склонился над телом. — Что с ним?
— Это Сивый.
«Еслибыдакабыть твою в растудыть! — про себя выругался верховный. — Как же не вовремя!»
Длинноус вращал глазами и был не просто бел — он сделался землистого цвета и не переставал стонать, просто стон слышен не был и сотрясал всё его нутро. Видимо, его часто рвало, и нутряная муть испачкала ему все усы, но то, что осталось на усах, Стюженю совершенно не понравилось. Дурака рвало чем-то тёмно-зеленым с комочками, ну ладно, зелёное — это желчь, а комочки?
— Что Сивый? Говори толком, баран!
— Сивый заставил Длинноуса жрать землю. Отблеваться не получилось. Всю дорогу черным рвало.
— Дурень! Сюда-то зачем тащили? Костяк же на месте!
— А пусть князь знает! Какой-то скот всю дружину на ремни распустил, боярина заставил землю жрать, а ему с рук сойдёт?
— Ну, что я говорил? — Косоворот хотел было в порыве праведного гнева за грудки борзого старика ухватить и размотать по думной, ровно отрока, да осёкся. И без того убедительно. Вон у людей зенки пораскрывались — домой приедут, спать не смогут. За сегодня только и делали, что глазками хлопали. — Он опасен! Сивый ублюдок просто не в себе!
— Это вы не в себе, бараны! — а Стюжень сдерживаться не стал, сгреб в кулаки Косоворотову рубаху, и того вверх поднесло, ровно не было в нём кабаньих телес. Нет, может и взаправду в незапамятные времена был у боярина в прародителях кто-то из кабанов, но у этого — точно медведь. — В жадности своей тащите в рот что ни попадя. Что, тупица, тоже земли хочешь? Больше и больше? Вот гляди, один не переварил. Накормили его землёй досыта! Говорили же вам: хоть в мор пасть захлопните, беды не оберёмся, нет же! Лопать и лопать! Лопать и лопать! Лопнете, ублюдочное племя!
На Длинноуса уже никто не смотрел, а чего на него смотреть — вон здоровенного Косоворота медведь по думной таскает, а у того порты едва сухи, глазками хлопает да мычит что-то. Хрюкнуть хочет?
— Князь, так дальше продолжаться не может, — Кукиш повернулся к Отваде. — Или боярство, или Сивый.
— Он сломает всё, что строилось десятилетиями и веками! — Смекал подбросил дровишек в огонь. — Пусть мы плохи, но когда не станет боярства, края и веси обособятся, каждый станет сам по себе. Не будет Боянщины! И расплескается дикая вольница от края до края, от степей до моря. Она сметёт всё и всех. Останется только один, который вновь соберёт всё по крохам и станет князем. И угадай, кому из теперешних это под силу?