Первый дерабиз шумно выдохнул и закатил глаза.
— Что ещё сказала?
— Что, что… Открыла правду, которую от меня скрывали всю жизнь. Оказалось, что лицо моё Небесный Отец вырубил топором от скуки одной только левой ногой. Сказала, что лицо мое настолько угловато, что рваться должно даже изголовье, и к утру я, наверняка, всякий раз превращаюсь в чучело, вывалянное в перьях. И что такая участь постигает всех, кто берёт за себя замуж невинных девушек, которых в жизни ждала более счастливая доля в лице какого-нибудь красавчика с божественным носом, светлыми глазами и окладистой бородой, черной, как вороново крыло.
Чарзар дернул было рукой — невольно хотел огладить бороду — но сдержался и мрачно зыркнул на отца. Зимограсс, пряча ухмылку, покачал головой, развел руками — кто поймёт этих женщин — и остановился.
— Зачем мы здесь?
Правитель настоящий не ответил, только рукой вперед махнул, а правитель будущий, пожав плечами, с усилием потянул на себя одну из двух створок арочных дверей из каменного дерева, и даже не столько дверей, сколько небольших ворот. Потемневшие от времени широкие доски стрелками сходились одна с другой остриём вверх или вниз, темнее их были только шляпки заклепок, разбежавшихся вдоль позеленевшей бронзовой полосы, оковавшей края. Смазанные петли издали тихий сип, а неровный свет настенных огней, первым ворвавшийся в узкую усыпальницу, как непослушный озорник, убежал к дальней стене, и там спрятался в темноту.
— Иди за мной, — сняв со стены светоч, седобородый дерабанн первым ступил в родовую усыпальницу.
Единственным, что стояло в этом княжестве покоящихся, была тишина, но даже она казалась мертвой, лишенной тела и глубины — плоская, безвкусная, бесцветная и пыльная. Звук метался в стенах и возвращался слишком быстро, пахло полынной пылью, и здесь, в этом жутковатом месте родство отца с иссохшими телами предков в каменных ложах под тяжёлыми крышками сделалось острее и безусловнее чем когда-либо раньше. Прямо-таки занозой под шкуру влезло — так нож в грудь мгновенно приносит понимание скорой смерти. Зимограсс и сам это понял. Теперь, после недавнего признания, он немногим отличался от отца, деда, прадеда, прапрадеда, плечи его заметно поникли, шаг стал короче и медленнее, а та жизнь, что ещё теплилась в некогда всевластном дерабанне Хизаны, здесь казалась лишь временным недоразумением. Ужег, лекарь отца, волосы съевший на умении оздоравливать, не ошибается никогда. Ровно собака, нюхом чует болячки, разве что стойку не делает и не лает на добычу. В детстве Чарзар долго считал Ужега тем самым дерабанном Зла, а попробуй не посчитай, если откуда-то свысока на тебя смотрят мрачным взглядом, и с годами не меняется ничто: ни взгляд, ни выражение лица, ни умение видеть насквозь, насаживая больных и здоровых на острый взгляд, как на мясницкий крюк. Старики говорили, что такой взгляд бывает у тех, в кого попадает молния с небес — только охотник и жертва в таких случаях меняются местами. Эти жуткие люди сами съедают небесный огонь, просто проглатывают, как вишенку, и он беснуется у них внутри, без надежды выбраться, стучится в глаза, просится на свободу. Им нельзя смотреть долго в глаза — не приманивай небесный огонь к себе. Страшно. Лет до пяти дерабанном Зла для Чарзара был Ужег. Потом стал отец, решительно и бесповоротно. «Тебя, змеёныш, посмеешь ещё раз жечь кошку или собаку живьём…»