Дыродел на корме что-то углядел на востоке, хмуро показал на гусеницу Моряю. Тот молча кивнул. Ага, это. Купец со значением опустил взгляд на меч, до середины вытащил клинок, поднял вопросительно брови. Ага? Может быть, кивнул Моряй. Пока идём прежним ходом и ждём.
Гусеница наползала удивительно быстро, впрочем не быстрее того, как боянский ладейный поезд подходил к туманной завесе, но удивительнее прочих чудес вышло бы то, окажись жирная чёрточка каким-нибудь морским змеем, а не цепочкой ладей под белыми парусами с чёрным кругом посередине.
— Наддай, братва! — рявкнул Моряй, едва гусеница подошла настолько близко, что распалась на отдельные точки, из которых вскорости время выточило полуночные граппры. Их, почитай, получилось вдвое больше.
— Твою мать, — Дыродел, не веря глазам и не отводя взгляда, таращился на восток, да и Злобог бы с ними, с чужими граппрами — впервой что ли — но, мрак тебе в оба глаза, откуда у них ветер?
— Паруса надуты, море сизое, волна толкается в борта, — Моряй потрясённо смотрел на полуночников. — В меха ветер заточили, а теперь выпустили?
Боянские ладьи отчаянно резали зерцальную гладь, и всей ряби вокруг было только от самих ладей за кормой да от капель с вёсел, что разлетались по сторонам. Оттнирские же граппры по самые борта закопались в попутных волнах, а простая рябь против волн — это всё равно как глиняный медведь-свистулька около всамделишной зверюги, и вот вышел ты против косолапого, только у тебя даже свистульки нет. Две морские лужи разлились в нескольких перестрелах друг от друга: одна, ровно скаковой жеребец несётся на другую, вот-вот сольются, ветер оттнирам паруса мало не рвёт, волны гонит вслед за граппрами, но будто есть невидимая межа, перелететь через которую он не может.
— Раз, два, раз, два, — убыстрил биение вёсел Моряй. Должны, должны заскочить в туманную дымку впереди, и только одна есть надежда — сгусток тумана окажется достаточно велик чтобы спрятаться. — Братва, наддай!
Дымка висит недвижима прямо перед носом, глядишь на неё и голова кружится — ни клубов тебе, ни завитков, завеса не течёт, не дышит, просто висит в воздухе, будто нарисованная. Головная ладья первой нырнула в туман, и вихрь клубковатой серой пелены стал первой, привычной глазу обыденностью, которой вокруг должны быть рассыпаны многие тысячи, а вот почему-то нет. А то, что влетев шальным ладейным намётом в туман, ты дыхание задерживаешь от боязни засосать носом что-то плотное, ровно кисель, это обыденность? Моряй счёт или два не дышал вовсе, туман вышел настолько «творожным», что казалось носом затянешь что-то густое, как простокваша. От носа до кормы всего ничего, но кормчего просто не видно. Не вид-но!