— Правильно, есть ещё кое-что, — верховный, кривясь, оглядывал Отваду, будто сомневался, говорить-не говорить. — Помимо приступов, Безрод, скорее всего, расплачивался за непослушание ещё кое-чем. Правда, не вполне ясно, чем именно, но это тот случай, когда правду знать вовсе не хочется, правда, князь?
Несколько мгновений Отвада глядел на Стюженя, будто не понял или не услышал. Повернулся к Пряму. Воевода потайной дружины мрачно кивнул. Князь посмотрел на Перегужа. Старый вояка хлопнул веками. Отвада, подпирая стену спиной, потянулся вставать, а когда воздвигся на ноги, несколько мгновений качался и глядел будто в никуда, а потом одним махом вернулся в мир: закрыл глаза, застонал, его повело вбок и он неуклюже повалился на лавку.
— Чем платил, увы, летописи не говорят, но в таком деле ощипанными перьями не обойдётся. Это тебе не дурнота в требухе наутро после перепоя. И уж точно не мор и не погубленные торговые поезда. Ничего, узнаем.
Отвада задрал голову вверх — грудь, рёбра, задняя нога, копыто. На подоконнике стоит питейка, в ней ещё есть брага.
— Выпить хочешь?
— Еслибыдакабыть твою в растудыть! — верховный спрятал лицо в громадные ладони и замычал, качая седой головой.
А когда старик отнял руки от лица, Прям ужаснулся, едва не заорав — даже с полувзгляда сделалось видно, как изменился верховный. Будто держался-держался, и всё. Кончился. Что делает человека узнаваемым? Взгляд? Черты лица? Куда всё девается, если ты прикрыл лицо ладонями? На руках осталось? Прилипло? Слезами смыло?
— А теперь спроси себя, пьянчук, для чего он тянул, не уходил на полночь, плюнул на первое напоминание, на второе, на двадцать второе? Чего ради Сивый торчал здесь, на Боянщине, если у нас даже разумения нет, чем он расплатился за непослушание? — верховный вдруг замер на мгновение, взгляд его сделался мертвенно-блескуч, и старый ворожец несколько долгих мгновений невидящим взглядом ковырял стену.
— Ты это чего, Стюжень? — с опаской окликнул старика Перегуж.
— Так, в голову пришло кое-что жуткое. Потом проверю.
— Мы приходим и уходим, а Боянщина должна жить, — глухо буркнул Отвада, неуклюже поднялся с лавки и будто на деревянных ногах протопал к окну.
— Да что Боянщина, — старик развёл руками. — Больше всего на свете он мечтал сменять Зарянку на боярскую шапку! Спал и видел, как бы замириться с боярами! Покоя, наверное, хотел. Может, золота жаждал? Чего молчишь?
Когда в дверь постучали и вошёл нахмуренный Гремляш, Отвада даже не повернулся. Он просто втянул голову в плечи и съёжился.
— Там у ворот тот, с рубцами по лицу. Второй. Которого Безрод тогда…