— Глав дело, рты не раскрывайте! — гоготнул Неслух. — Совсем не то у вас по усам течет, что в рот должно попасть!
Бочка здоровенная, вонючая, склизкая, руками удержать нет никакой возможности — только верёвочными скрутками пониже широкой середины. Пока носились по всему причалу, искали смолу, чтобы обратно крышку запечатать, нечистоты, ровно опара на закваске, разлились по ладейному нутру. Головачи тянули ублюдочную бочку наверх, себя забывая от гадливости и отвращения, призывали самые тяжелые проклятия на бошки выродков, которые бочки перепутали, прислали вместо иноземной браги запечатанное дерьмо, а тут зубоскалы душегуба объявились и будто за кражей застали. Как пить дать сглазили, твари — копья с накрученными на древки верёвками вырываются из рук, бочка опрокидывается, наживлённая крышка слетает, дерьмо разливается по верхней палубе и вся восьмёрка, поскользнувшись плюхается в гадость. Отупевшие, уже ко всему равнодушные, головачи сидят в луже нечистот, грязными руками развозят склизь по рожам и пустыми глазами таращатся на толпу, а в это время где-то в утробе ладьи слышится оглушительный стук, и Ледок, на мгновение замерев, мотнул своим головой на плавучий нужник:
— Слушай, это не вторая ли бочка задышала?
Но даже громогласный гогот не вывел бедолаг из отупелого безразличия, а Гюст, оставшийся на Улльге, крикнул, показывая на соседей: «Не вторая — третья! Головачей прямо с суда выдёрнули! Парни, живо на борт, уходим, не то парус провоняет, а мне коня жалко».
— Сивый, айда на Улльгу! Хоть до льдины домчим.
А младший Неслух, приложив руки ко рту, крикнул боярским:
— Эй, вы давеча бражку заморскую от щедрот Головача трескали, помните?.. Мы чего тогда хотели-то… Думали, а чего не угощают добрые соседи? Молчите? Нет, теперь-то всё понятно, сами — так сами…
Из ладейного чрева полезли остальные, такие же вымотанные, злые, немые и побеждённые…
* * *
Стюжень спешился во дворе терема и бегом, насколько позволяли ноги, рванул вверх по лестнице. Из дверей думной как раз выходила Зарянка с пустой питейкой. И уже можно было не говорить с Отвадой — даже по Чаяновне, даже в полной темноте сделалось бы ясно, что стряслось непоправимое.
— Пьёт?
Она глядела кругом так, будто отца потеряла: глаза тусклые, взгляд побитый, ссутулилась. Верховный не выдержал, знаком остановил, зашёл ей за спину, правый кулак упер в поясницу, пальцами левой руки легонько взялся за шею и подавал назад, пока спина не выпрямилась, ровно копейное древко, а титьки вперёд не прыгнули, аж платье натянули.
— Вот так и будешь ходить впредь. Поняла?