— А у меня по графику сейчас съёмка.
Я стиснула зубы. Ненавижу людей, которые уверены, что их «сейчас» важнее чужого «всегда».
— Поздравляю.
Пиарщица чуть не выронила планшет. Воронцов сделал шаг ко мне — не спеша, не повышая голос, но так, что я вдруг особенно остро почувствовала разницу между нами во всём. В деньгах, в власти, в праве сказать «уйдите» и ожидать, что мир немедленно подвинется.
— Поздравления оставьте себе, — сказал он негромко. — И заберите это.
Он кивнул на ведро. Это. Не «инвентарь», не «пожалуйста, уберите», не «ваши вещи». Просто — это. Во мне что-то тонко звякнуло. Я знала этот звук: так внутри ломается последняя вежливость.
— Вы всем людям так говорите? — спросила я тихо.
— Только тем, кто мешает работать.
— Я, между прочим, тоже работаю.
— Нет, — ровно ответил он. — Сейчас вы мешаете.
После таких фраз либо молчат, либо увольняются, либо делают глупости. Я, как всегда, выбрала третий путь.
— Интересно, — сказала я, чувствуя, как по позвоночнику поднимается злость, — вам не приходит в голову, что если бы кто-то вроде меня не мыл здесь полы, вы бы очень быстро заметили, чем пахнет ваше величие?
Тишина стала такой плотной, что ею можно было накрывать мебель. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, уставился на меня с почти суеверным ужасом. А Воронцов смотрел так, будто впервые видел нечто мелкое, шумное и досадное, что всё же рискнуло укусить его за палец.
— Вы позволяете себе слишком много, — произнёс он.
— Нет, это вы привыкли, что вам позволяют слишком много.
Администраторша пискнула:
— Ева, замолчи немедленно!
Но меня уже несло. Не только из-за него. Из-за счёта за лекарства. Из-за Макса, который улыбался мне через боль и делал вид, что всё не так страшно. Из-за подработок, автобусной духоты, ночных смен и постоянного «девочка, подай», «девочка, вытри», «девочка, не отсвечивай». Из-за всего этого мира, где кто-то покупает новый автомобиль, а кто-то считает, сколько таблеток можно не взять сегодня, чтобы хватило на перевязки завтра.
— Ева, — повторил он уже жёстче. — Выйдите.
— А то что?
Дура. Какая же я дура.
Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. От него пахло холодом, дорогим парфюмом и опасным самоконтролем. Он был действительно красив. Несправедливо красив. Из тех, кому природа сначала выдала лицо для обложки, а потом решила уравновесить это характером карающего божества.
— А то, — сказал он тихо, — вы больше здесь не работаете.
Вот и всё. Без крика, без злорадства, без усилий. С тем самым страшным спокойствием, которым богатые люди ломают чужую жизнь между глотком кофе и второй встречей на день.