— У нас новая проблема, — объявил он без предисловий.
— Как приятно. А старая уже надоела?
— Не ёрничай. Инесса узнала о вчерашнем эпизоде.
Я замерла.
— Мать Майи?
— Угу. И судя по тону адвоката, сегодня будет весело.
Я уставилась на него.
— Подожди. У неё есть адвокат?
— Ева, это мир богатых сломанных людей. Тут у всех есть адвокаты, психологи и очень плохие идеи.
Я почувствовала, как внутри неприятно холодеет.
— Арсений знает?
— Уже. Поэтому с утра у него лицо «сейчас я кого-нибудь закопаю». В принципе, привычное, но сегодня с особым блеском.
Я не удержалась и посмотрела в сторону кабинета. Дверь была закрыта, и почему-то именно это тревожило сильнее всего. Когда он на виду, с ним хотя бы понятно, в каком он состоянии. Когда закрывается — всегда хуже.
— Что она хочет? — спросила я.
— Формально — расширения общения с ребёнком. Неформально — напомнить, что жива и имеет права. А теперь ещё и повод получила: у дочери срыв, у отца проект с кандидатками, рядом какая-то ты.
— Какая-то я?
— Не цепляйся. Я образно. Очень образно. Очень осторожно образно.
— Влад.
— Всё, молчу. Но суть ты поняла.
Поняла. И именно от этого мне стало не по себе. Потому что как бы я ни злилась на Арсения, как бы ни считала его контролирующим и непереносимо уверенным в своей правоте, в одном я уже не могла себе врать: он любит дочь по-настоящему. А значит, всё, что связано с её матерью, будет бить по нему в самое живое.
Долго ждать не пришлось. Ближе к полудню я увидела, как он вышел из кабинета после звонка. Лицо было спокойным, слишком спокойным. Именно так выглядели люди, которые внутри уже перешли в режим боевых действий.
— Всё в порядке? — спросила я, прежде чем успела подумать, что вообще-то это уже не моя территория.
Он посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло короткое удивление — будто не ожидал, что я спрошу не с колкостью, а всерьёз.
— Нет, — ответил он. — Но будет.
Конечно. Идеальный ответ человека, который никогда не позволит себе признать беспомощность открыто. Я уже хотела привычно огрызнуться, но не смогла.
— Вы не обязаны всё время делать вид, что у вас всё под контролем, — сказала я тихо.
Он молчал секунду. Потом спросил:
— А вы не обязаны всё время делать вид, что вас это не касается.
Я замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и впервые в этом молчании не было ни борьбы, ни насмешки. Только усталость. Общая. Тяжёлая. И очень опасная.
— Меня касается Майя, — сказала я наконец.
— Я знаю.
— И вас, к сожалению, тоже.
На этот раз он чуть заметно усмехнулся. Не весело. Почти больно.
— Это, боюсь, взаимно.