Он дёрнулся было ко мне, но замер. Наверное, услышал в моём голосе то, чего раньше не слышал: не спор, не дерзость, а инстинкт. Тот самый, ради которого я училась и который знал: иногда ребёнка нельзя брать силой, даже если очень страшно.
— Минуту, — повторила я. — Только не кричите.
Он тяжело дышал. Так, будто каждая секунда срезала с него кожу. Потом коротко кивнул.
Я присела у двери.
— Майя, малыш. Слушай меня внимательно. Ты не одна. Я здесь. Папа здесь. Никто не уйдёт.
Тихий плач.
— Ты можешь сесть на пол?
— Не знаю…
— Попробуй. Просто попой на пол. Так легче.
Пауза.
— Села…
— Умница. А теперь найди глазами что-нибудь сухое. Полотенце. Коврик. Что угодно.
— Полотенце.
— Отлично. Возьми его. Обними сильно-сильно.
Я говорила медленно, ровно, хотя у самой сердце билось где-то в горле. Арсений стоял прямо за моей спиной и молчал. Но я чувствовала его так остро, будто он весь состоял из натянутой проволоки.
— А теперь дышим только со мной, ладно? Вдох. И медленный выдох. Ещё раз.
Несколько секунд были только вода и её рваное дыхание.
— Молодец. А теперь скажи, что ты слышишь кроме воды.
— Тебя…
— Ещё.
— Папу…
Голос сорвался. Тоненько, больно.
— Хорошо. Значит, мы здесь. А теперь попробуй встать и сделать два шага к двери.
За дверью послышалось шуршание.
— Получается?
— Скользко…
— Держись за стену.
Арсений рядом судорожно втянул воздух. Я, не оборачиваясь, тихо сказала:
— Всё хорошо.
Не ей. Ему.
Щёлкнул замок.
Дверь приоткрылась на пару сантиметров.
Он рванулся первым, но я успела шепнуть:
— Медленно.
И он вошёл не как командир. Как отец.
Майя сидела на полу у тумбы, обняв мокрое полотенце. Лицо бледное, глаза огромные, в них — чистый ужас. Вода текла из крана в переполненную раковину и капала на пол.
Арсений опустился перед ней на колени.
— Всё. Всё, я здесь.
Она всхлипнула и вцепилась в него так резко, будто тонула.
Вот это и было страшнее всего: когда ребёнок прижимается к родителю не от радости, а от пережитого ужаса.
— Папа…
— Я здесь. Я с тобой. Всё закончилось.
Он гладил её по спине, по волосам, целовал в мокрый висок. И я услышала, как сорвался его голос. Не сильно, но заметно. Я вошла следом, перекрыла воду, подняла с пола коврик. Няня у двери тихо плакала.
— Все вышли, — резко сказал он, не поднимая головы.
Вышли все. Кроме меня.
Он заметил это не сразу. Майя всё ещё дрожала у него на руках. Я взяла сухое полотенце и опустилась рядом.
— Можно? — спросила я.
Она кивнула, не отпуская отца.
Я аккуратно накрыла ей плечи.
— Вот так. Умница.
Она подняла на меня взгляд.
— Я думала… я думала, она опять не придёт…