Давиан замешкался, будто хотел быть осторожным в своих следующих словах. Он прикасался ко мне, как к хрупкой вазе. Но я уже лежала осколками.
— Что это даёт тебе такого, чего не может дать письмо?
Я в последний раз посмотрела на беспорядок, который оставила на своей коже, прежде чем закатать рукав обратно.
— Раз уж ты заговорил об этом... — Я больше не могла смотреть на него, поэтому начала бродить по аудитории к лестничной панорамной стене и посмотрела на прилегающий парк, обрамлённый абрикосовыми розариями. — Оба — форма контроля. Оба позволяют мне отпускать. Оба причиняют боль, когда я делаю их достаточно хорошо. — Меланхолия приподняла слабые уголки моего рта. — Но эти лезвия? — Зная, что он смотрит на меня, я подняла правую руку. — Когда я делаю это, я словно выражаю всю боль, которая была мне причинена эмоционально. Как будто я физически выпускаю то, что давит на мою душу.
Было больше, но я не знала, как объяснить всё это Давиану, когда сама говорила это вслух впервые.
То, что мне было так легко облечь свою боль в слова рядом с ним, оставило меня в состоянии ментального паралича, из которого даже студенты, игравшие в футбол снаружи, будто этот вид спорта существовал здесь, не могли меня вывести.
Я вздрогнула, когда Давиан появился рядом со мной, его руки были сложены за спиной, он тоже смотрел наружу.
— Твоя боль получает подтверждённый источник. Потому что тебе дали понять, что эмоциональная боль не равна физической.
Медленно я кивнула, чувствуя, как наши синие нити продолжают переплетаться.
Как он мог знать меня лучше, чем я сама, когда он никогда не проходил через такую боль? Он был самой чуткой душой, которую я когда-либо встречала.
— Разговоры могут помочь тебе.
Его слова означали что-то вроде: «Ты развалина, Квилл, но ещё есть надежда тебя починить».
— Лара предлагала, но я не хочу нагружать её тем, чего она, к счастью, никогда не испытывала. — Я улыбнулась, благодарная, что Давиан существует, и на этот раз не из эгоистичных причин. — Ты хороший отец, Давиан.
Я чувствовала его взгляд на себе, но смотрела на кожаный мяч, прежде чем один из парней поймал его.
— Это Лара так говорит?
— Ларе не нужно говорить. Её улыбка и её лёгкость говорят сами за себя. Твой дом говорит сам за себя.
И хотя эти вещи усиливали это чувство, было что-то ещё, что убеждало меня, что Давиан — лучший отец, который мог быть у Лары.
Я попыталась отогнать мысль о том, что он давно стоял на том же мосту и смотрел в ту же бездну, что и я. Что он остался здесь, ради своей дочери.
Моя мать выбрала уйти. Из-за меня.