Я уже ожидала, что он выберет только лучших из лучших, как и его наставник, старый Фицек. Что он будет считать семьдесят процентов присутствующих бракованным материалом. Но я не могла представить, что он делает это тихо и незаметно.
Первые двадцать минут этой лекции уже ввергли меня в глупое состояние шока, в котором я — не в силах делать записи, потому что всё во мне сопротивлялось тому, чтобы когда-либо видеть этого человека как того, у кого я могу чему-то научиться — смотрела, как незнакомец расхаживает взад-вперёд, его голос спокоен и сосредоточен, его тонкий юмор вызывает смех студентов, пока он читает лекцию.
Мой отец... исчез. Этот человек, стоящий там... я не знала его.
Только когда он дал студентам задание, он сделал ошибку, потянувшись за ручкой дрожащей рукой.
Его рука замерла. Он поднял взгляд, прямо на меня, и мурашки напали на меня слишком быстро.
Я знала. И это делало меня потенциальной угрозой.
Его взгляд — заточенное предупреждение. Острая стрела, которую он заряжал в свой арбалет. Он не выстрелит. Не здесь.
Я быстро опустила взгляд, внезапно чувствуя себя слишком слабой для этой войны.
Я попыталась сосредоточиться на задании, но мне удалось вытеснить его из головы только когда я снова потерялась в стихотворении, которое за день стало только длиннее.
Оно становилось более хаотичным, строки неразборчивыми.
Мои пальцы дрожали, но мои идеи текли, подпитываемые моим страхом перед человеком, от которого я унаследовала пятьдесят процентов своей ДНК.
Я не стану алкоголичкой.
Не непредсказуемой.
Не карающей.
Не громкой.
Не острой как лезвие.
Не разрушительной.
Не...
Кто-то выхватил три листа со стихотворением со стола, заставив мою ручку скользнуть по странице и смазать последнюю строку.
Я вздрогнула, когда вокруг раздался смех. Мои глаза расширились, и я подняла взгляд, чтобы увидеть лицо моего отца.
A Different Story
Paul Leonard-Morgan
Нет.
Он не мог просто так выдать себя. Он не мог внезапно перестать заботиться. Если только...
Что-то в нём было иным. Будто он прятал свой гнев. Его лицо было напряжённым, но в глазах было презрение.
— Девушка, которая рисует на руках, как невоспитанный ребёнок, — объявил он с отчаянно контролируемой агрессией, которую прятал за презрительной улыбкой, и снова все вокруг меня засмеялись.
Мои щёки покраснели. Мои колени перешли в дрожащий паралич. Моё сердцебиение было одним сплошным барабанным боем, заставлявшим дрожать всё моё тело.
Он поднял моё стихотворение в воздух.
Моё бумажное сердце между его пальцами из динамита. В этом взрыве потекут только чернила.