Давиан снова посмотрел на могилу мамы.
— Когда он мог, он громил мою комнату, уничтожал всё, что я рисовала и мастерила, рвал мои книги для чтения, бросал посуду. В маму. В меня.
Я надеялась, что не перегружаю Давиана.
— Мама плакала каждый день, пила всё больше и больше. И даже после того, как она выиграла опеку надо мной, это не прекратилось. Я оставила её в покое, надеясь, что всё наладится, делала за нас работу по дому. Какое-то время, когда она не могла встать с кровати, я каждый день готовила ей суп из банки, пока у неё не появлялось достаточно сил, чтобы снова купить алкоголь. Но ничего не менялось.
Я поморщилась сквозь слёзы, не желая снова ломаться.
— Однажды я схватила её за плечи и встряхнула, спрашивая, почему мы просто не поедем в Германию к её семье и не начнём там новую жизнь.
Я покачала головой, вспоминая женщину в грязной одежде, сальные волосы и запах алкоголя, который до сих пор вызывал у меня тошноту.
— Её глаза были такими пустыми. Она рассмеялась и всё, что она сказала мне, было:Нет новых жизней, Воробушек. Есть только одна жизнь. И моя жизнь кончена.
Мой голос дрогнул. И снова я почувствовала на себе взгляд Давиана.
Сказать всё это вслух было невыносимо больно. И всё же странно освобождающе.
Без Давиана я, вероятно, унесла бы это в могилу.
Как я могла когда-либо отблагодарить его за то, что он был рядом? Что слушал? Что заботился? Что я сделала, чтобы заслужить его?
Правда? Ничего.
— Это было время, когда она всегда говорила, что поедет к мосту и прыгнет. Но она никогда этого не делала.
Я позаботилась об этом.
— Три года назад она начала есть всё меньше и меньше. Дважды она попадала в реанимацию с алкогольным отравлением. Она даже запиралась...
— Она запирала тебя снаружи, — прервал меня Давиан.
Я осмелилась повернуться к нему.
— Лара рассказала тебе об этом?
Он сжал губы, посмотрел в землю и шаркнул чёрными кожаными оксфордами по земле.
— Я бы хотел, чтобы она сказала мне раньше. — Он нахмурился, между бровями образовалась складка. — Ты никогда не должна была оставаться с этими людьми.
Я не должна была, это правда. И всё же это было единственным решением, которое имело смысл в то время.
— Никто из них не был жестоким. Это было просто...
Я замолчала, разрываясь между тем, сколько я могу рассказать Давиану, чтобы не смущать его. Странно, но я чувствовала себя... раскованно рядом с ним.
— ...странное чувство. Девочки в школе всегда говорили, что первый раз будет больно. Но всегда было больно. Не физически.
Я сглотнула, заставив себя продолжать.
— Даже этим летом, когда меня не принуждали, когда я была свободна выбирать, с кем спать, это чувство не уходило.