Не прошло ни одной ночи, чтобы я не ставил в неё белый тюльпан и не просыпался утром с синем.
Она оставила после себя столько чернил.
Но всё было напрасно.
Мои батареи чернил опустели.
Наконец готовый вычеркнуть последний пункт из моего списка желаний, я направился в свою мансарду, когда солнце клонилось к закату, взял свой первый экземпляр второго тома «Батареи чернил» и прошёл в центр комнаты, где сел по-турецки, закатал рукава белой рубашки и открыл книгу.
Она никогда не прочитает её.
И я никогда не обрету в ней покоя.
Ни время, когда Квилл была моим вчера, ни время, когда она была моим завтра, не были лучшими. Лучшим было время, когда она была моим сейчас.
И это время прошло. Она не вернётся.
Аккуратно я оторвал первый лист из своей книги, отделил его от остальных и рассмотрел тонкую бумагу.
Во время написания и вёрстки я позаботился о том, чтобы в книге была тысяча страниц.
Она просила меня об этом.
С точностью я сложил верхний край, пока лист бумаги не стал квадратным, и я смог начать складывать.
Через минуту я держал в руках бумажного журавлика, повернул его в свете заходящего солнца, струящемся через моё окно, а затем отпустил его лететь через комнату.
Я вырвал следующий лист из своей книги. И следующий...
И так я сложил 1000 бумажных журавликов.
Солнце село, первые новогодние фейерверки зажгли небо вдалеке над линией побережья, а я продолжал складывать. Между тремя свечами, освещавшими мою мансарду.
В 23:23 я сложил последнего бумажного журавлика.
Он был самым маленьким.
Последняя страница моей книги. Её страница.
Нежно я прижался губами к его крылу, позволяя себе представить, что это её кожа.
– Надеюсь, я заставил тебя гордиться.
Затем я отпустил его, глядя, как он скользит в открытую балконную дверь в ночь, где прибрежный ветер уносит его прочь.
Какое-то время я смотрел на бумажный хаос, окружавший меня, изо всех сил борясь с воспоминаниями о прошлом Новом годе.
Затем, когда я больше не мог этого выносить, я наконец сдался. И это было похоже на первый вдох после вечности, когда я достал лезвие из кармана рубашки.
Я ждал этого целый год, чёрт возьми.
Я приду к тебе, моё Пёрышко.
Я возвращаюсь домой.
Со слезами, текущими по лицу, я прижал лезвие к левому запястью.
– Твои чернила...
Не колеблясь, я провёл лезвием по коже, сжав губы.
– Мои вены.
Судорожная боль пронзила мою руку, заставив меня издать ошеломлённый вздох.
Сначала я в шоке уставился на зияющий разрез, из которого хлестала кровь, затем улыбнулся сквозь новые слёзы и привыкал к интенсивной боли с каждой секундой.
Дрожащей, перепачканной кровью рукой, которая постепенно теряла силу, я повторил процесс на другой стороне, прежде чем лезвие выскользнуло из моей руки.