— Полагаю, большинство жителей острова не разделяют его грандиозного видения будущего?
Она лишь вздыхает.
— Мы, островитяне, народ скрытный, Берди. Спроси большинство местных, и они ответят, что развитие туризма им нужно примерно так же, как вросший зуб мудрости.
На мгновение я думаю, не оставить ли следующий вопрос при себе.
— А... семьи? Какова их позиция?
— Семьи?
— Да, семьи женщин, ставших мишенью такой бессмысленной жестокости. Матильды Блейк, Би-Гуд Прескотт... Сибил Гастингс.
Ее глаза сужаются за толстыми стеклами, хотя губы складываются в улыбку.
— Надо же. Ты времени зря не теряла.
— Я серьезно отношусь к своей работе, — отвечаю, пожимая плечами. — И привыкла докапываться до сути.
— Да, вижу. — Она тоже отставляет чай и замолкает, обдумывая ответ. — Скажу только за себя: я считаю, что прошлое лучше оставить в земле. Какие бы тайны ни хранили те женщины, какие бы секреты, их место в могиле. Не хочу, чтобы толпы незнакомцев с паромов пялились на то, как умерла моя дорогая Сибил. А именно это и произойдет из-за грез Хоу о славе, богатстве и национальном признании. Я хочу, чтобы те, чье сердце болит за этот остров, помнили, как жила милая Сибил.
Я накрываю ее хрупкую руку своей.
— Станет ли Вам хоть немного спокойнее, если я скажу, что согласна с Вами?
Светлые брови Горти выгибаются за оправой толстых очков.
— Правда? Немного странно для историка, не находишь?
— Так не должно быть. — Слегка сжав ее руку, отпускаю. — Я согласна с Вами, Горти. Слишком часто мы раздуваем сенсацию из того, как люди умерли. И забываем сосредоточиться на том, как они жили. Раз уж мне поручено помогать Хоу в этом проекте, для меня важно, чтобы Вы знали, на чьей я стороне... и на чем будет сосредоточено мое внимание.
Она улыбается.
— Ты хорошая девочка, Берди. Направь юного Хоу на путь истинный. Важны именно люди. Наши жизни, а не смерти. И уж точно не наши заплесневелые старые вещи, которым лучше оставаться в земле.
Прежде чем я успеваю ответить, она придвигает стул.
— Почти допила? Если ждать слишком долго, листья становятся вялыми.
Смотрю на смесь чаинок, кружащихся в чашке.
— Нужно выпить всё?
— Оставь немного на дне. Ровно столько, чтобы хорошенько взболтать листья.
— Кто научил Вас гадать на чае? — спрашиваю между глотками.
Улыбнувшись, она слегка прижимает руку к груди, касаясь лавандового воротника из искусственного меха.
— Моя мать. И ее мать до нее. И ее мать тоже, возможно, вплоть до самой Сибил. Мы, Гастингсы, всегда любили хорошую чашку чая.
Я тоже улыбаюсь, чувствуя лишь легкий укол зависти. Есть что-то невероятно прекрасное в интимности такого нежного момента: мать сидит за столом с дочерью, обучая ее читать знаки в размокших чайных листьях. Традиция, тянущаяся сквозь поколения женщин семьи Гастингс. И я чувствую себя польщенной быть причастной к этому.