сна . А затем Юдициум заставил их господ сосредоточиться больше друг
на друге, нежели на них. Он показал им, что их правители мелочны,
ограниченны и никогда не заслуживают доверия. Он показал имправду .
Я медленно качаю головой. Устало.
— Значит, несчастная жизнь сейчас стоит меньше, чем чья-то
потенциально лучшая жизнь в будущем? — Я смотрю на неё. Даже здесь, даже
сейчас она всё ещё не может этого понять. — Эти люди, быть может,
несчастны, быть может, их используют, быть может, они и самиответственны за это . Но это не значит, что они заслуживают
смерти. И этоникоим образом не даёт тебе права их убивать.
— Я никогда не говорила, что имею право, Диаго. — Теперь увереннее.
Словно, продолжая разговор, она считает, что убеждает меня. — Только —
обязанность. Мы делаем то, что необходимо для перемен. Ты же понимаешь
это.
— Я понимаю это. Ты делала то, что считала наилучшим для мира. И была
готова принять последствия. — Я приседаю рядом с ней. Позволяю ей
встретить мой взгляд. — Так вот последствия. Мой друг была убита меньше
часа назад. Её голову раздробил Терций. Отчасти это моя вина. В
значительной мере — моя вина. Но она была бы сейчас рядом со мной, если
бы не твоя проклятая война.
Тогда она видит это в моих глазах. Её цепи начинают звенеть. — Диаго.
— Она качает головой. — Диаго, не делай этого. Я могу помочь тебе. Я
тебе нужна.
— Нет, Релуция, — говорю я тихо. — Благодаря тому, что ты сделала
там, снаружи, — нет.
— Освободи меня. — Она начинает биться. Её цепи кричат в темноту. —
ОСВОБОДИ МЕНЯ, ДИАГО! ТРУСЛИВЫЙ ГНИЛЕЦ! ТЫ—
Я пинаю лебёдку. Цепь разматывается. Её крики смолкают.
УЛЬЦИСКОР В ПОЛУЗАБЫТЬИ, ПОЧТИ НЕСПОСОБЕН ИДТИ,
КОГДА Я помогаю ему подняться по лестнице. Он даже не думает
взглянуть в нишу Релуции, когда мы проходим мимо, — слишком поглощён
попытками догнать самого себя, вернуть вялый разум в рабочее состояние.
Спустя минуту-другую я с некоторым беспокойством понимаю, что дело не
только в Саппере. Он лишился своей пирамиды из-за него. Он из Октавов,
но привык быть Магнусом Квинтом. Должно быть, жизнь теперь кажется ему
похожей на движение сквозь трясину.
Мы бредём в молчании, и Ульцискор в конце концов почти способен идти,
не опираясь на меня. Мой приёмный отец почти не говорил, но, когда мы
уже видим лестницу, он бросает на меня взгляд. — Ланистия?
— Она прямо впереди. Она всё объяснит.
— Как она?
— Усталая и сердитая.
Пауза, пока мы с трудом поднимаемся, а затем: — Есть шанс, что ты
сможешь вернуть меня назад?
Мы тихо смеёмся, хотя у меня нет настроения для этого. Бредём дальше,
но затем Ульцискор поднимает руку и оседает на стену. Я терпеливо жду. Я