Нелла спрашивает, хочет ли он взять дочь после осмотра. Он не тянется к ребёнку.
Сначала Аларик подходит ко мне. Осторожно касается моего плеча там, где я сама оставила его руку, и спрашивает:
— Как ты?
Не «как она», не «здоров ли ребёнок», не «получилось ли». Он смотрит на меня и ждёт настоящего ответа.
Я проверяю себя не как лекарь. Устала, всё болит. Страшно закрыть глаза и доверить другим моё тело. Но рядом Рина, Нелла, врач, мой муж и дочь, которая возмущённо ищет грудь.
— Я здесь, — отвечаю я. — Устала. Счастлива. И хочу, чтобы ты взял её, пока я устроюсь удобнее.
Аларик спрашивает ещё раз глазами. Я передаю ему девочку сама.
Он держит её неловко, слишком далеко от груди. Рина смеётся и показывает, как поддержать голову. Аларик послушно переставляет ладонь. Дочь затихает, услышав его голос, а потом снова кричит — будто возражает против слишком ранней тишины.
Из соседней комнаты ей отвечает другой новорождённый. Через коридор — ещё один, которого только что принесли после кормления. За открытым окном выпускницы школы всё ещё празднуют, и кто-то из них начинает смеяться, услышав сразу три голоса.
Когда-то над Серым Пределом почти не было слышно детского плача. Женщины закрывали окна, колыбели исчезали. От детей оставались номера вместо имён.
Теперь первые крики выходят из распахнутых окон, смешиваются с колокольчиками в саду и летят к чистому щиту.
Рина записывает время рождения. В коридоре уже спешат к следующей женщине, а на чистой странице оставляют место для имени.
За окном снова плачет новорождённый. Я касаюсь тёплой макушки дочери и слышу, как Серый Предел отвечает ему шагами повитух, распахнутыми дверями и всей жизнью, которую мы сумели сохранить.
Конец