Мощный рывок оторвал его от Кидан. Сбросил с небес. Инико и Тадж удерживали его за плечи. Сузеньос сопротивлялся, желая снова подняться.
– Йос! – закричал Тадж. В его глазах была паника. – Хватит!
На Сузеньоса обрушилась реальность.
Образ Кидан обрел очертания. Она прислонилась к дереву – губы в крови, и кровь стекает по подбородку, скапливаясь в ложбинке между грудей.
Глаза закрыты, а на истерзанных губах играет безумная улыбка. Прежде громкое биение сердца стихло до слабого пульса.
Ударило один раз.
Второй.
И вовсе исчезло.
Она соскользнула вниз.
– Кидан! – крикнул он, и паника смыла все следы удовольствия. Тадж удержал его.
Инико поймала ее и уложила на землю. Прижала ухо к груди Кидан и быстро выпрямилась. На ее лице застыла тревога.
– У нее остановилось сердце. Должно быть, ты перерезал одну из язычных артерий.
Тадж наконец отпустил, но Сузеньос не мог пошевелиться.
Нет…
Он пил всего несколько секунд. Это было ничто.Ничто. Но похоже, он ошибался. Она не могла потерять столько крови за несколько минут.
Лес наполнило громкое жужжание. Все казалось нереальным. Он снова потерялся в кошмаре.
Инико выпустила коготь и разрезала свитер Кидан. Рассекла гладкую коричневую кожу, обнажая грудину и сердце. Плоть разделялась легко, как масло под горячим ножом, и на Сузеньоса обрушилась правда, которую он пытался игнорировать.
Кидан –человек .
Неважно, как она ведет себя, насколько жестока и сильна – она в человеческом теле, слабейшем из всех.
И он выпил ее кровь.
– Боже, – прошептал он, опускаясь рядом. – Боже.
Только крепкая рука Таджа на плече не дала ему повалиться на землю. Он цеплялся за доверие к Инико, надеясь, что та вернет Кидан к жизни.
«Пожалуйста, верни ее».
Инико подняла над раной кулак и влила в тело собственную кровь. Она текла непрерывно, скользила по грудине и впитывалась в мышцы.
Они ждали.
Сузеньос привык к ее медленному, пульсирующему ритму. Мягкому ритму, который успокаивал беспорядочные мысли. Первые несколько недель ее жизни в Укслее эта непрошеная пульсация в голове проникала даже сквозь прижатые к ушам подушки. Он хотел, чтобы звук прекратился, хотел запустить ей в грудь пальцы и вырвать сердце.
За время их шаткого союза пульсация выровнялась до приемлемого ритма, и в день, когда он узнал, что она собирается покончить с собой, он не смог заснуть. Лежал, отсчитывая удары ее сердца – хрупкий звук должен был продолжаться, оповещая, что она жива и цела. С приступом тошноты он понял, что, возможно, больше не сможет спать, потому что не услышит его.
Сузеньос резко выдохнул, когда вампирская кровь оживила замершее сердце. Она медленно стянула обнаженную плоть, не оставив даже шрамов – кроме полученного в детстве.