Только теперь все побледнело. Боль и потеря вампиризма лишили солнце в его комнате тепла, запах писем выдохся, а Кидан выскользнула из его рук. Сузеньос преклонил колени перед своим отцом-королем всего столетие назад, но этот дом снова поставил его на колени. Он чувствовал себя, как тогда. Слабым ребенком, умоляющим о смягчении наказания.
А еще его преследовал страх – знакомый, сбивающий с ног, – что Самсон раскроет тайну и вырвет ему сердце.
Он полезнее снаружи. Сильнее.
Когда он засыпал, его всегда посещал один и тот же сон. Он начинался с леса, умирающей девушки и зараженной черной земли.
Сегодня все было иначе.
Ему снилась Кидан. Гибкость ее кожи, то, как ее изгибы идеально ложились в ладони, пока в него лился ее голос. Сузеньос представлял, как выходит из своих комнат и следует за ее пьянящим ароматом. Он легко находил его среди коридоров и поворотов: сломанный дуб и нотка раздавленной розы. Пьянящее создание, посланное пытать его. Она спала в углу библиотеки, уткнув в книги нежное лицо, и тоже избегала дома. Он не чувствовал пола, скользя к ней. Его уже отросшие когти раздвигали ее косы.
В нем извивался голод.
Бесконечный.
18 Кидан
К идан Адане сидела в тесной, сырой камере.
В воздухе витал запах гнили, густой, как ядовитый туман. Она сдерживала дыхание, чтобы не вдохнуть. Желудок сжимался от голода, рот и язык потрескались и пересохли, как соляные шахты. Она умирала от голода.
Голод всегда был неприятным, но никогда – мучительным. Она чувствовала, как тело пожирает себя, используя последние запасы жира, поглощая мышцы и ткани.
Еда. Мне нужна еда.
Но даже еда не могла утолить сводящее с ума желание. Она хотела чего-то красного и жидкого – чтобы оно скользнуло по саднящему горлу и утолило жажду.
Кровь. Да, кровь.
На этом слове к ней вернулся осколок сознания. Она спала.
Она протянула руки в кромешной тьме, и с коричневых ладоней свисала цепь из фаланг пальцев.
Джи Кей… Она снова видела его во сне. В четвертый раз с момента его смерти. Она так и не увидела его лица – только руки и цепь из фаланг.
Звяк, стук.
Воспоминание об их утренних прогулках растворило склеп.
Земля была безлюдна, и туман еще целовал аккуратно подстриженную траву. Кидан всегда бросало в дрожь от абсолютной пустоты утра, без суетливых студентов, аромата кофе и сладкой выпечки в воздухе. Она ненавидела тишину одиночества. Стук цепи Джи Кея сопровождал их, наигрывая жутковатую мелодию, когда они пошли по заросшей тропинке за кампусом и он показал ей монастырь в горах. Как мот зебейя, Джи Кей наслаждался нарастающей тишиной, но Кидан всегда беспокойно суетилась, задавая ему вопросы, чтобы удушающие мысли не сожрали ее целиком.