– Ладно, – услышал он собственный голос, игнорируя удивленный возглас Таджа. – Я приведу новых акторов, чтобы прокормить Нефрази – тех, кто готов и хочет. Но мы никогда не станем такими, как Лусидио. Никогда.
Арин чуть улыбнулась, и в ее глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.
– Возможно, твое решение спрятаться в этом жалком кампусе наконец сослужило хорошую службу.
– Сначала я хочу со всеми поговорить, – потребовал он. – Где убежище Нефрази?
– Сперва полностью докажи свою преданность. – Она посмотрела на него свысока, мастерски демонстрируя его незначительность. Сузеньос похвалил себя, что сдержался и не вцепился ей в глотку.
Тем не менее он не отвел гневного взгляда, пока все трое не растворились в тени. Потом Сузеньос тяжело оперся на подоконник – у него на лбу выступил пот.
Клыки стали слишком чувствительны даже к собственному языку.
– Тебе нужно выпить ее крови, – твердо сказала Инико.
Сузеньос горько рассмеялся.
– Я погубил себя.
От него не ускользнула ирония происходящего. Он охотился за артефактами, чтобы обрести власть и освободиться от Лусидио, а теперь связал себя с девушкой, которая когда-то хотела его убить. И возможно, хочет до сих пор.
Сузеньос не помнил, как вернулся в свои покои – возможно, Инико и Тадж его туда отнесли. Он снял рубашку и скользнул в постель, уставившись в потолок. Было слишком тихо. Звуконепроницаемые стены построили, когда вампиры начали жаловаться на нескончаемый шум воды в ванной Аровы, ночные вечеринки и пиры. Но он искал одно сердцебиение – ее.
От тоски ныли клыки. Сузеньос не мог нормально спать с того дня, как покинул дом Адане. Он не думал, что можно одновременно скучать по месту и ненавидеть его. И все же дом Адане вызывал именно эти эмоции. Он скучал по комнате, которую сам себе обустроил, по солнцу, проникавшему туда, словно персты богини, чтобы пробудить его от глубокого сна. Большинство ненавидело пронзительные лучи утреннего солнца, но Сузеньос обожал его. Лежал полуобнаженным, позволяя им пронзать себя, словно белым лезвиям. Только в это время суток он чувствовал ее. Мудреца, которого видел на пороге смерти. Он протягивал руку к теплу, солнечный свет струился сквозь пальцы – Сузеньос тянулся и пытался поймать то, чего поймать не мог.
Беги и живи, – преследовал его ее тихий голос. –Найди свою силу.
Потом его нежно окутывал запах чернил и бумаги со свитков. И он ненадолго терялся среди тех, кого не бросал. Тех, ради кого был силен.
Но больше всего он скучал по кабинету, где мог читать у камина «Письма бессмертному», поднимать взгляд и видеть раздраженное лицо Кидан, которая билась над дранактией, рисуя странные фигуры. Она без разрешения стала частью его дома, частью его разума, и он больше не мог представить без нее эту комнату.