Отец молчал. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, сканирующий.
— Ты врешь, — сказал он наконец.
— Не вру, — ответила я, глядя прямо перед собой, на бетонную ленту дороги. — Он подросток. Хвастался. А я смеялась. Мне было с ним просто весело. Ничего в нем нет особенного. Он просто глупый мальчишка.
Повисла долгая тишина.
— Ты врешь, — сказал он снова. — Но это неважно. Даже если он просто глупый мальчишка... Я сотру ему память и отправлю в Спарту. А если окажется, что ты мне солгала...
От его слов сердце ухнуло вниз.
— Он же уже подросток! — Я читала: детям раннего возраста стирают память, но не взрослому человеку.
— Для меня это не важно. Будет так как я скажу, потому что могу. Если он не может обращаться — то обычный человек, — отрезал отец. — А обычных людей у нас и так достаточно.
Я не ответила. Почувствовала как отец снова смотрит на меня. Долго, оценивающе.
— И Эвелин, — произнес он так, что я снова напряглась от его тона, — скажи, ты с ним спала?
Я подняла на него глаза. Холодные. Пустые.
— Нет, — ответила я.
Отец кивнул, удовлетворенный, и снова уставился на дорогу. А я отвернулась к окну, смотрела как в боковом зеркале исчезал лес.
***
Ян
Я вжался спиной в холодный борт кузова, прислушиваясь. Гула моторов не было. Наши сработали четко. Отец не зря их тренировал.
Я сделал глубокий вдох, пытаясь прийти в себя — и в нос ударил запах крови.
Сердце пропустило удар.
“Отец, — потянулся я к нему мысленно, и в голосе, прорезалась паника, которую я не успел спрятать. — Ты ранен?”
“Ерунда,” — бросил он, но даже в сознании голос звучал напряженно.
“Остановись. Я поведу. “
Я ждал, что он в очередной раз отмахнется. Скажет “не учи отца” или “сиди и не рыпайся”. Но машина качнулась, сбросила скорость и съехала к обочине.
Мне стало не по себе.
Я выпрыгнул из кузова — ноги сами понесли, обогнул капот, рванул дверь с водительской стороны. И замер.
Левая сторона его рубашки была черной. Мокрой. Ткань прилипла к телу, и на свету, пробивающемся сквозь листву, это пятно блестело — маслянисто, страшно. Правая рука отца все еще сжимала руль, побелевшие костяшки впились в обод. Лоб — в испарине. Глаза прикрыты.
— Помоги выбраться, — сказал он, не открывая глаз. — И сядешь за руль.
— Отец...
— Ян. — Он открыл глаза, и в них вдруг прорезалась та самая сталь, которой он командовал отрядом оборотней. Только сейчас она была тусклой, усталой. — Не спорь. Времени нет.
Я обхватил его за плечи. Левая рука скользнула по мокрой ткани. Пальцы тут же стали липкими. Я помог ему вылезти, и он оперся на меня — тяжело. Всем телом.