Я стерла сообщение. Отключила звук. Убрала джабон под рукав формы.
Завтра я снова буду стоять у стены, сложив руки за спиной. Завтра я снова буду слушать отца, который говорит о прогрессе. Завтра я снова буду подписывать бумаги, которые отправляют на кремацию.
Глава 17. Три спасенные жизни
Эвелин
На следующий день в 22:45 я вышла из кабинета и направилась в Б-7. Охрана привыкла, что я иногда работаю по ночам, и не обращала на меня внимания. Отец сегодня отсутствовал — улетел в Спарту-1. Каир всегда отслеживал его перемещения и знал, где он точно будет. Главное, чтобы по показателям я находилась здесь, в своей комнате. Именно там я оставляю свою метку, на полке под кодом, когда уезжаю. Каир нашёл тех, кто смог извлечь её из меня, но я носила её с собой, оставляя в Беркуте в моменты, когда покидала его. Когда метка на мне, она считывает мои данные; когда я её снимаю, Каир подменяет биометрические данные, но геолокацию оставлял правдивой. “Временная свобода” — так я называла эти несколько часов дороги туда и обратно.
Зона Б ночью выглядела еще страшнее, чем днем. Лампы дневного света выключали, и коридоры освещали только красные аварийные фонари, встроенные в пол через каждые пять метров. Их свет был низким, пульсирующим — казалось, что идешь по артерии гигантского механического монстра. Тени от моих ног вытягивались вперед, дрожали, распадались на несколько силуэтов, и мне каждый раз казалось, что за мной кто-то идет.
Тюремный блок начинался сразу за первым поворотом. Я знала это место слишком хорошо. Сорок две камеры с толстыми гермодверями, в каждой — по два-три человека. Иногда по одному.
Я проходила мимо, стараясь не смотреть. Старалась, но не получалось. В первой камере — мужчина. Лет сорока, исхудавший, с впалыми щеками и безумным блеском в глазах. Он сидел на корточках в углу и раскачивался взад-вперед, что-то шепча.
Дальше — женщина. Молодая, с обритой головой и татуировкой на шее. Она стояла у двери, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела прямо на меня. Ее глаза были красными, опухшими. Она не плакала сейчас — она уже выплакала все, что могла. Просто смотрела. И я отвела взгляд.
Дальше еще камеры, еще и еще. Отец ловил и держал здесь тех, кто по его представлениям мог быть оборотнем. Он был одержим идеей поймать их с того момента, когда Ян сообщил мне, что он оборотень. Михаил не поверил, что Ян врал, — знал, что вру я. Вот только ни один из пленных не оборачивался. Спарта не поверила Михаилу, а отцу это очень не понравилось. Он считал, что они неоправданно его принижают.