Я пошла быстрее. Старалась не смотреть. Не считать. Не думать.
Но в голове сами собой всплывали цифры: сорок два человека в этом блоке. Четыре блока в этом секторе. Два сектора в “Беркуте”. Больше трехсот человек.
Я сжала кулаки.
“Ты ничего не можешь изменить”, — шепнул внутренний голос. Голос отца. Голос, который я носила в себе с детства. — “Ты — инструмент. Ты — часть системы. Смирись”.
Но я не могла смириться. Я проходила мимо них каждую ночь — когда шла в морг спасать животных. Да, я спасала животных. Генетических мутантов. Тех, кого отец называл “неудачными образцами”, но они ещё были живы и могли выжить без специальной аппаратуры. А мимо людей я проходила молча.
Почему?
Потому что люди — это слишком сложно. Генератор тишины и метки не дадут уйти, а на животных их нет. Их я могла спасти, а людей, к сожалению, нет.
Я остановилась у последней камеры в блоке. Там, за толстым стеклом, сидел человек. Высокий, худой, с бледным лицом и темными кругами под глазами. Он не смотрел на меня — он смотрел в стену. Но я знала его. Я видела его в отчетах. Объект 9.
Его привезли сюда год назад. Отец говорил, что он — “интересный экземпляр”. Что-то в его ДНК привлекло Михаила. Я не знала подробностей — и не хотела знать. Но я запомнила его лицо. Запомнила, потому что он не был похож на других. В его глазах не было безнадёжности.
Была злость.
Тихая, выжженная, но живая.
Он не сдался. Он ждал.
Чего? Я не знала. Может быть, побега. Может быть, смерти. Может быть, чуда.
Я ничем не могла помочь ему. Я шагнула за следующую дверь, за ней — коридор и утилизационный отсек.
Я коснулась панели, и дверь с шипением отъехала в сторону. Сюда свозили биоматериал, обречённый на кремацию. Трупы. Неудачные образцы. И тех, кого я могла спасти.
Здесь было холодно. Термодатчики поддерживали температуру чуть выше нуля, чтобы замедлить разложение, и мой выдох превращался в облачко пара каждый раз, когда я открывала рот.
Три клетки, которые меня интересовали, стояли у дальней стены. В каждой — зверь.
Первый — образец 22-Б. Небольшая коричневая гиена с вживленными в нее веточками разных растений. Шерсть у зверька была опалена, а кое-где виднелись глубокие раны. Щенок лежал на боку, не двигаясь, только рёбра тяжело вздымались, выдавая жизнь. Когда я подошла ближе, он открыл глаза — желтые, мутные, но в них все еще теплилась жизнь. Он не рычал. Не скалился. Он просто смотрел на меня — и ждал. Я знала этот взгляд. Я видела его у каждого, кого вытаскивала отсюда. Животные, рожденные в лабораториях, никогда не видевшие неба, не знали, что можно бороться. Они только ждали.