— Похоже, технический сток.
Открыв дверь я вошел первым. Лестница оказалась узкой, перила тонкие в некоторых местах они и вовсе отсутствовали.
На третьем пролёте я замер. Ступень под ногой прогнулась, донесся скрежет металла, похоже она почти полностью проржавел и вот вот провалится. Я перешагнул через неё, предупредив остальных.
С каждым маршем воздух становился холоднее.
Лестница закончилась люком, который был приоткрыт на ладонь. Сквозь щель сочился свет.
Я уперся плечом в край люка, дёрнул. Крышка поддалась с протяжным скрежетом, и в лицо ударил воздух — морозный, чистый. Я зажмурился на мгновение, привыкая, потом подтянулся и встал на твердую поверхность. Снег захрустел под ногами. Он покрывал крышу станции ровным слоем.
Я обернулся, помог Эвелин выбраться. Тим вылез следом.
Я поднял голову. Горы. Бесконечные, зубчатые вершины уходили в бледное небо, сливаясь с ним на горизонте. Я шагнул к парапету, глянул вниз. Обрыв. Отвесная скала уходила в пропасть, теряясь в серой дымке.
— Твою мать, — выдохнул Тим, подходя следом. Он смотрел вниз, и его лицо побелело. — И как же мы будем отсюда спускаться?
Неожиданно позади нас послышался громкий пронзительный женский крик.
Я обернулся. На другом конце крыши, в клубах чего-то тёмного, стоял Каир. Он держал за руку девушку. Я замер. Девушка была одета в пышное бежевое платье — такие в глубокую старину носили, с корсетом, плотно облегающим талию, и широкой юбкой, струящейся до самых пят. На голове у девушки — диадема. Тонкая, серебряная, с крупным камнем в центре, который мерцал даже в сером свете зимнего дня. Ее темные волосы были уложены в замысловатую причёску, и ни один локон не выбивался из неё. Но всё это великолепие разительно контрастировало с её лицом. Она была бледна и смотрела на нас широко распахнутыми глазами.
Глава 61. Чей выстрел?
Михаил
Михаил Белевский сидел в своем кабинете, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Экран перед ним был пуст.
“Ян. — думал он. — Проклятый оборотень. И моя дочь — та, в кого я вложил столько лет, столько ресурсов, столько надежд. Не просто скрылись, они как будто испарились. Непостижимо. — Он был почти уверен, что именно они улетели на том вертолете с метеостанции. — Вот только где он? Эти бездари не смогли его отследить.”
Михаил провел ладонью по лицу. Он чувствовал, как внутри клокочет злость — не та, кипящая и шумная, а холодная, сдержанная.
“Как она посмела? — продолжал он свои размышления. — Я вложил в нее всё. Я просчитал каждый этап её жизни. Я знал о ней все. От уровня гормонов, порога боли до того, как она морщится во сне, и как бьется её сердце, когда она лжет. Я создал её — не как дочь, нет. Дочь — это случайность, биоматериал, который случайно оказался подходящим носителем. Нет, Эвелин была проектом. Его magnum opus*. Идеальный солдат, лишенный слабостей, привязанностей, сомнений. Оружие, которое должно было стать моим билетом в Совет Спарты.”