— Иди, — подтолкнула его Алуэтт, и ее голос вернул Седрика в настоящее. Иллюзия была настолько живой, воспоминания настолько манящими, что на мгновение он почти согласился. Почти шагнул за порог.
Но правда о том, что кроется за этой дверью, таилась прямо под поверхностью — осколок стекла, готовый полоснуть по живому. Он не мог войти, не мог встретиться с тем, что, как он знал, ждало его внутри.
С концом его мира.
— Я не могу, — прорычал он, отшатнувшись от Алуэтт. Вытащив жетон из-под воротника, он мысленно шепнул древнюю команду и взмахнул рукой в сторону дома. Чешуйки синей краски осыпались с двери, когда та с грохотом прижалась к косяку и захлопнулась.
Он повернулся к деревьям, отчаянно пытаясь отыскать тропу, по которой они пришли сюда. Он вернется. Наверняка противоположная сторона того золотого зеркала лежит где-то в конце моста. Лучше встретить бесконечную бездну, чем это безумие.
Но куда бы он ни поворачивался, сколько бы шагов ни делал, Седрик снова и снова оказывался лицом к коттеджу.
Дверь отворилась шире, маня его. Призывая его.
— Ты не сможешь сбежать от этого, дитя мое, — произнесла Алуэтт тоном, холодным как зимний мороз. — Встреться с тем, что сломало тебя. Встреться со своей правдой.
Правда. Эти слова пробили страх Седрика.
«Сбрось свои щиты, чтобы явить свою правду».
Это все еще было испытанием. Испытанием Духа, как называл его Арбитр. Проверкой правды, испытанием воли.
Он выживал так долго — он пережил ту ночь — не для того, чтобы оступиться сейчас.
Сердцебиение било в ушах словно боевой барабан, пока он двигался к дому. Проходя мимо, он заглянул в оконное стекло, обрамленное плющом. Изнутри на Седрика смотрело испуганное, заплаканное лицо мальчика. В широко распахнутых золотисто-карих глазах читался страх.
А затем с тошнотворным рывком Седрик больше не смотрел в окно снаружи. Он смотрел из него наружу.
Комнату озарило теплое свечение. В очаге потрескивал огонь, перед ним стояли два потертых, уютных кресла. Запах жареного мяса и пышного хлеба забил ноздри Седрика, и его маленький живот заурчал.
— Седрик! — позвала мать, ее голос звучал легко и музыкально. Он обвился вокруг легких Седрика, выжимая весь воздух из груди. — Иди со мной, милый. Мы как раз собираемся ужинать.
Он повернулся. Увидел эти сияющие глаза цвета морской волны. Совсем как у Седрика, ее радужки обрамлял тонкий золотистый ободок. И на миг он не знал, что делать. Не знал, бежать ли снова, пытаясь вырезать себя из этого живого воспоминания, пока оно не превратилось в кошмар, или принять его. Обнять ее.