Наконец она прошептала:
— Плохие сны.
— Видения? — При мысли о том, что она увидела нечто, заставившее ее бежать на холод, в груди Валлека все сжалось от дурноты.
— Кое-что из них.
Уклончивый ответ сорвался с застывших губ. Она явно вознамерилась играть роль загадочного мистика, ее мысли витали где-то далеко. Осторожно приблизившись, Валлек рискнул положить руку ей на поясницу. Ткань халата была прохладной на ощупь и скользила под ладонью, точно холодная вода.
Зверь внутри заскрежетал зубами, горя желанием утешить ее, исправить всё. Он даже не знал, в чем дело, но инстинкт велел сокрушить любую причину ее печали. Будь это нечто материальное, что можно раздавить кулаками, выпотрошить Гормхимом или втоптать в землю сапогом — он бы не задумывался ни секунды. Но он боялся, что беды его загадочной фэйри нельзя уничтожить грубой силой.
Политика научила его, что проблемы, решаемые мощью мышц, — самые простые. В силе его рук никто не сомневался с малых лет. Но дела разума и сердца требовали куда большей тонкости и стойкости.
Он считал себя неплохим политиком — конечно, не чета Эйдис, — но стоя здесь, на стене, под холодным ветром, Валлек засомневался в себе. Это была роскошь, которой он не позволял себе годами. В этот критический момент, когда каждый следующий шаг казался судьбоносным, почва под ногами ощущалась зыбкой. Равенна сейчас напоминала тонкое стекло. Он боялся, что одно неверное слово или жест — и она разобьется.
Но и бездействовать он не мог. Он видел ее страдания и должен был облегчить их, чего бы это ни стоило.
— Скажи, как мне помочь тебе, жизнь моя? — взмолился он.
Слеза скатилась по ее бледной щеке, но она не пошевелилась, чтобы смахнуть ее. Всё нутро Валлека кричало: «Обними, укрой своим телом от всего зла мира!». Он мог защитить ее. Его рука дернулась, желая утереть ее слезы, но он не посмел двинуться.
— Я вижу их лица и… я знаю, что подвела их, — прошептала она.
Внезапно она повернула голову и посмотрела на него. Это движение было таким резким, что у Валлека упало сердце. Лунный свет дрожал в ее затуманенных глазах, и он с ужасом осознал, как близко к краю она стоит. Не только к краю этой стены, но и к грани собственного рассудка.
— Равенна, — простонал он ее имя, — прошу тебя. — Он и сам не знал, о чем именно просит, он просто умолял ее вернуться к нему.
Ее глаза, полные призраков, были странно холодными, когда она произнесла:
— Мои родители умерли ради меня. Чтобы я была в безопасности. Я видела их во сне.
Валлек медленно кивнул. Он догадывался о трагедии в ее прошлом; она никогда не говорила о живых родственниках. Лишь обрывки воспоминаний о детстве, проведенном в тайне с матерью-человеком — об отце-фэйри она и вовсе почти не упоминала.